Когда я впервые шел слушать «Игоря» с Шульгиной в партии Ярославны, я — после горячей, темпераментной Брун — предвкушал именно эту чистоту, «отрешенную страстность», если можно так выразиться, но пережил разочарование. Голос Шульгиной был маломощен для Ярославны, и старания восполнить мощь одними тембровыми красками, граничившими со звуковыми гримасами, давали обратный результат: ее голос терял очарование мягкости, делался пустым. За отсутствием вокального потенциала и сценическое исполнение Шульгиной становилось более вялым, чем оно могло бы быть. Но ведь исполнение драматического репертуара недраматическими голосами — не доблесть, а зло и беда для их обладателей. Зато в ролях, не требующих голосового напряжения, например в роли Татьяны, Шульгина была вокально хороша, и в сценическом воплощении образа у нее рождалась свобода. На редкость хорошо Шульгина исполняла роль мадам Баттерфляй, трогая слушателей до слез.
Елена Яковлевна Цветкова обладала голосом более сильным, чем Шульгина, но уступала Брун. Зато ее исполнительская
<Стр. 59>
культура, дикция и артистический облик в целом были более привлекательны, чем у обеих названных певиц. Главное достоинство ее исполнения — большая искренность и задушевность. В «сильном» репертуаре ей тоже приходилось перенапрягаться. Ее исполнительское дарование перехлестывало относительно ограниченные голосовые возможности, но в смысле создания вокально-сценического образа Цветкова выходила победительницей из борьбы с очень трудным для нее материалом некоторых партий.
Середина голоса Цветковой не отличалась мощной звучностью, однако в роли Жанны д’Арк в опере П. Чайковского «Орлеанская дева», самый характер которой требует мужественного меццо-сопрано, Цветкова средствами насыщенной чувством дикции и глубоко продуманной вокализации достигала выдающихся результатов. Создавая образ беззаветной патриотки, полной мужества и героической жертвенности, Цветкова с большим тактом распределяла силы в местах подъемов и спадов в каждом музыкальном куске, соразмеряла свет и тени в каждой сцене и до сих пор в моей памяти сохранилась как наилучшая исполнительница этой роли. Если я не ошибаюсь, театр С. И. Зимина снял «Орлеанскую деву» с репертуара, когда Цветкова перешла в другой театр: в солидной труппе все же не оказалось достойной заместительницы. Цветкова была также очень хороша в ролях Лизы, Татьяны и Манон.
Законченность вокально-сценического образа ее Манон я оценил особенно высоко после сравнения ее в этой роли с М. Н. Кузнецовой, о которой ниже будет сказано подробно, певицей более богатой природными данными, но уступавшей Цветковой в искренности переживания.
По общему впечатлению от исполнения ею разнородных партий с ней в то время могла соперничать одна Софья Ивановна Друзякина.
Друзякина тоже не была настоящей драматической певицей. И у нее голос не располагал той массой звука, которая необходима для иных драматических партий. По существу, голос Друзякиной был только большим лирическим сопрано, густым и теплым. С крайними верхами у нее было неблагополучно в смысле интонации. Что-то, видимо по причине физиологического порядка, пресекало иногда хорошо сфилированную ноту перед самым ее концом. Часто казалось, что ее голос сгущен искусственно и что именно в этом корень его (не очень все же значительных) недостатков.
<Стр. 60>
Но и Друзякина была чрезвычайно одаренным человеком. В ролях Лизы, Татьяны и полярно противоположной им Тоски она озаряла отдельные сцены лучом большого и настоящего таланта. Очень импонировала ее сдержанность в жестах, скромность ее сценической манеры, театрально приподнятой, но в то же время естественно правдивой.
Незабываемое впечатление оставил голос Леониды Николаевны Балановской (1883—1960), впоследствии профессора Московской консерватории. Если исключить голос Фелии Литвин, который, по-видимому, не имел соперников во всем мире, то наиболее поразительные сопрановые голоса, которые мне довелось слышать,— это голоса Н. С. Ермоленко-Южиной, Евгении Бурцио и Л. Н. Балановской.
Голос последней был способен отразить любое чувство: от нежнейшего лиризма до потрясающего драматизма. Этот голос был прекрасен и в воплях Юдифи, и в бурных сценах Изольды, и в мрачном гадании Кармен. Но ни темперамент певицы, ни ее внутреннее артистическое состояние, ни дикция, ни отделка роли и партии никогда не достигали того уровня, на котором находился ее поистине исключительный голос.
Рассказ о приходе Балановской на оперную сцену может показаться сказкой.
Зимний сезон 1905/06 года частной оперы А. А. Церетели открывался в зале Петербургской консерватории при «благоприятных ауспициях». Революция подавляется, реакция торжествует разгром Пресни, купцы и фабриканты основательно нажились на военных поставках русско-японской войны, на продовольственных затруднениях, вызванных осенними забастовками, и сборы в театрах резко поднялись. А «князь», как в театральной среде звали Церетели, собрал первоклассную труппу.
