Однако не в этом «двугласии» сила певца — общая культура исполнения куда важнее, потому что любой голос может найти применение в соответствующем репертуаре.
Нет надобности в громоподобной силе звука. Мне довелось услышать знаменитого своим почти легендарным звуком баритона С. Г. Буховецкого. Ему было уже за шестьдесят, но голос звучал молодо и свежо. Исполнение, однако, было образцом бескультурья. В дни его расцвета его пригласили в Мариинский театр, но даже в отсталые времена семидесятых годов, когда голос сам по себе расценивался превыше всего, Буховецкий в театре не удержался. Не из-за недостатков голоса или отсутствия музыкальности, а потому, что он ничему не хотел учиться. Это он на чей-то шуточный вопрос, как звали садовника Лариных, недолго думая ответил: «Гименей. Там же сказано: какие розы нам заготовит Гименей».
В 1908 году меня представили ему как начинающего певца. Он отнесся ко мне очень благожелательно. К концу беседы я набрался храбрости и спросил его, как это так случилось, что он с таким голосом не удержался на казенной сцене. Он презрительно фыркнул: «Разве им нужны хорошие голоса? Им важно, чтобы певцы знали Пушкина». И я понял, что имевший хождение анекдот об имени ларинского садовника недаром связан с его именем.
Некультурных певцов с выдающимися голосами можно было встретить в халтурных труппах не так уж мало. Они-то и прививали массовому слушателю мнение о том, что «звучок» самое главное оружие певца.
Как уже видел читатель, Киев в 1903—1909 годах действительно представлял собой значительный музыкальный центр; здесь не только было кого послушать, но было и у кого поучиться. Первое место в музыкальной жизни занимало училище местного отделения Русского музыкального общества, вокруг которого сосредоточивалась лучшая часть музыкальной общественности. В его
<Стр.82>
жизни активное участие принимал директор местного отделения Государственного банка А. Н. Виноградский, образованный музыкант и талантливый дирижер. Класс рояля вели В. В. Пухальский и Г. К. Ходоровский — два педагога, давших блестящую плеяду пианистов во главе с Л. П. Николаевым. Пению обучали Брыкин, Гандольфи, Петц; оперный класс вели Лосский (или Брыкин) и Купер. Хоровое пение преподавалось бесплатно. Так же бесплатно обучались способные ученики, если они не располагали средствами на оплату уроков.
В частных школах музыкальных деятелей Лысенко, Лесневич-Носовой, Тутковского и других пению обучали Кружилина, Зотова, Сантагано-Горчакова, Камионский, Бочаров. Каждый из них мог похвастать выдающимися учениками.
В частности, Зотовой в музыкальных кругах ставили в большую заслугу то, что она воспитывала в своих учениках любовь к гармоничности исполнения. Очень способствовала ее репутации быстрая и удачная карьера ее ученицы Н. С. Ермоленко-Южиной, обладательницы выдающегося по красоте, объему и силе голоса.
Конечно, в этих училищах были на наш современный масштаб чрезвычайно куцые программы, конечно, смехотворными показались бы нам сегодня их условия работы, конечно, заботы об общем образовании, даже о знакомстве с гуманитарными науками, наконец, об устройстве воспитанников на работу не было, да в тех условиях быть и не могло.
Но для своего времени эти школы безусловно делали большое культурное дело.
Следуя духу времени, школы эти очень широко рекламировали свои методы.
Встречались и курьезные формы рекламы. Например: «Курсы драматического искусства и вокального мастерства. Подготовка к драматической или оперной сцене в шесть месяцев с гарантией».
Комментарии, как говорится, излишни.
Пению училось множество людей.
Персоналом музыкальных школ вокально-педагогические кадры Киева отнюдь не исчерпывались, в городе было немало и частных педагогов. Среди различных объявлений в местных газетах о том, например, что «швейцар предлагает для усыновления мальчика», или о том, что
<Стр.83>
«сбежал пойнтер, — кто поймает и доставит, получит двойную стоимость собачки», печатавшихся обычно на последней странице нормальным шрифтом, можно было прочесть и набранные петитом две-три строки такого содержания: «Преп. пения по усовершенствованной итальянской методе. Адрес...»
Фамилия преподавателя отнюдь не всегда фигурировала, но слово «итальянской» обязательно подчеркивалось.
Когда вы приходили по объявлению, дверь вам открывало лицо женского пола с недовольным и полуобиженным видом, приглашало вас «пожаловать» в святилище и исчезало.
Посреди комнаты стоял длиннющий рояль с усеченным, как бы обрубленным хвостом, нередко прямострунный. На нем две-три солидного возраста корзины с засохшими цветами и давно выгоревшими лентами, несколько старинных рамок, из которых на вас приветливо глядела молодая женщина в театральном костюме с одинаковым лицом в Аиде или Татьяне, Антониде или Джильде, Кармен или Полине. Тут же лежал альбом с серебряной дощечкой в углу переплета и еще какие-то реликвии, напоминающие давно прошедшие, и, может быть, совсем неплохие для обладательницы этих вещей времена. В двух шагах от рояля стояла небольшая этажерка с клавирами.
