Записки оперного певца полностью

Позвольте рекомендовать Вам с самой лестной стороны певца-тенора Медведева, желающего дебютировать в

<Стр.93>

Петербурге. Окажите ему, пожалуйста, Ваше содействие; я уверен, что, услышав его, Вы почувствуете, что в лице его Петербургская труппа сделает хорошее приобретение.—

Преданный П. Чайковский».

Второе адресовано известному импрессарио Шуберту (письмо написано по-французски, привожу перевод).

«Москва 16/28 февраля 1892 г.

Дорогой и глубокоуважаемый господин Шуберт!

Настоящим имею честь представить и рекомендовать Вашему благосклонному вниманию г-на Медведева, тенора, очень известного в России. Мне кажется, что пражская публика будет рада услышать его, так как он обладает всеми качествами артиста в полном смысле этого слова.

Верьте, милостивый государь, в самые лучшие чувства.

П. Чайковский».

Перед постановкой «Пиковой дамы» в Московском Большом театре Петр Ильич настоял, чтобы для премьеры был приглашен именно Медведев, так как, услышав его еще в Киеве 19 декабря 1890 года, Чайковский сказал, что это лучший русский Герман.

В то время когда я встретился с Медведевым, он уже завершил свою оперную карьеру и ограничивался концертными выступлениями.

Однако летом 1910 года, будучи начинающим певцом и выступая в его антрепризе, я не раз имел случай услышать его со сцены в нескольких оперных актах. Когда дела антрепризы ухудшались, Медведев прибегал к помощи своей былой славы и объявлял сборный спектакль со своим участием. Обычно давались вторая картина из «Демона», в которой он пел партию Синодала, третий акт из «Риголетто», где он пел не теноровую партию герцога, а баритоновую партию Риголетто, и, наконец, одна-две сцены из «Пиковой дамы».

Синодал был ему высок по тесситуре, его арию он пел на тон ниже, но в отдельных фразах производил еще хорошее впечатление; внешне же он был в высшей степени колоритен.

Партию Риголетто Медведев пел очень сгущенным звуком, почти баритоном. Некоторые ноты звучали замечательно,

<Стр. 94>

но утомленный дыхательный аппарат и, главное, отсутствие тренажа, невзирая на ряд интересных моментов, делали исполнение в общем напряженным.

Совершенно иное — и большое — впечатление Медведев производил в роли Германа, поскольку, в частности, небольшая сцена в казарме не ставит перед исполнителем особенно трудных вокальных задач.

Прежде всего у него был какой-то особый ритм. Дело не в том, что он пел очень точно, а в том, что вы как будто слышали внутреннее ритмическое пульсирование каждой фразы. Усиливая отдельные ноты какой-то особенной вибрацией в груди, Медведев как бы вкладывал в ваше сердце те чувства, которыми он был обуреваем.

Пройдя в свое время партию Германа при консультации П. И. Чайковского, Медведев вел роль очень сдержанно, без каких-либо мелодраматических эффектов, но его исполнение было полно внутренних переживаний. В сцене в казарме, откинув назад голову, застыв возле кровати на коленях, он слушал закулисный хор с совершенно отрешенным взглядом. Изредка только в глазах его вспыхивали какие-то огоньки. Пальцы, еле-еле двигаясь, перебирали одеяло. Совсем автоматически на замечательном звуковом морендо он произносил в последний раз: «Тройка... семерка... туз...». И отнюдь не разражался хохотом, как делали многие, а, наоборот, замирал в каком-то недоумении.

Из сцены в казарме особенно выделялась фраза: «Ах, если бы забыться и заснуть!». В первой ее половине слышалась невыразимая тоска, нечеловеческая усталость; в слове «заснуть» проскальзывала внезапно вспыхнувшая надежда. В целом это производило жуткое впечатление.

Михаил Ефимович рассказывал мне, что П. И. Чайковский очень хвалил его за исполнение роли Германа и кое-кому даже говорил, что Медведев естественнее и приятнее Фигнера. Медведев показывал мне клавир «Пиковой дамы» с трогательной надписью композитора, который со свойственной ему скромностью благодарил певца за разумно подсказанные изменения в темпах. На клавире была надпись: «Лучшему Герману».

Репертуар Медведева был огромен. Студентом третьего курса консерватории он поет Ленского, в дипломном спектакле с огромным успехом исполняет труднейшую

<Стр. 95>

роль Флорестана в бетховенском «Фиделио». Через год-два одна из газет пишет, что «такого Ионтека («Галька») Одесса никогда не видала», другая, харьковская, что «Медведева можно назвать лучшим Раулем, каких нам приходилось слышать», в Москве он «голосом (курсив мой.— С. Л.) воспроизводит и бешенство, и ярость, и ревность, и любовь» («Отелло»); в Тифлисе его называют «гигантом» и «титаном».

Строжайший киевский критик В. Чечотт за избыток силы звука и темперамента сначала принимает Медведева в штыки и уверяет, что «все это» подходит для изображения «типов вроде Чингис-хана или Аттилы». Но не проходит и полгода, как он начинает петь Медведеву гимны, ставя его выше тогдашнего властителя театральных дум Н. Н. Фигнера. По поводу исполнения Медведевым партии Отелло Чечотт не стесняется сравнивать его по пению с Тамберликом, а по игре с Олдриджем.