В бедных кварталах (на Демиевке, Куреневке или по ту сторону Днепра — на Слободке) билет стоил рубль, а то и полтинник. Зал на сорок-шестьдесят человек заполнялся за какие-нибудь полчаса до отказа, и я не помню, чтобы такой концерт когда-нибудь «провалился», то есть был вовремя обнаружен полицией. Изредка она появлялась
<Стр. 86>
на месте происшествия, но совершенно по-опереточному, то есть когда уже никаких следов концерта и крамольного действия обнаружить не удавалось.
В концерте, в котором я участвовал, выступали такие же, как я, любители или «губители» искусства, как нас тогда называли. Но мы были молоды, а публика знала, что не в нас дело, и была чрезвычайно снисходительна.
В перерыве ко мне вплотную подошел близорукий студент и сказал: «Спасибо, товарищ». Тут же он извлек из-под своей куртки палочку с прикрепленным к ней плакатиком, на котором жирным шрифтом было написано: «На гроб Николаю II». Я не успел оглянуться, как палочка оказалась воткнутой мне за жилет, а плакатик распластался у меня на груди. «Ну, живее!» — прошептал студент и сунул мне в руку полу моего собственного сюртука. «Не просыпьте», — прошептал он еще раз и повел меня по рядам. Я сделал из полы сюртука нечто вроде корытца, и туда довольно обильно, как мне казалось, посыпались деньги.
Через десять минут деньги были подсчитаны, итог объявлен с эстрады, был подписан какой-то акт, студент исчез, и концерт возобновился.
Как только он кончился, другой студент появился на эстраде и тоном, не допускавшим никаких возражений, скомандовал:
— Немедленно начать танцы. Расходиться небольшими группами, без шума. — Тут же он сел за рояль и заиграл вальс.
Последние гости разошлись около часу ночи, а часам к двум нагрянула полиция. Хозяин встретил ее в шлафроке и пожурил околоточного: как, мол, тот мог сомневаться, что это был просто очередной журфикс?
С этого дня началась моя артистическая деятельность, в первую очередь, естественно, в виде выступлений в благотворительных концертах.
Вскоре передо мной встал вопрос о том, что пора начать учиться. Я решил получить не только вокальное, но и общемузыкальное образование, чтобы со временем поступить в консерваторию. Ступенью к консерватории являлось
<Стр. 87>
Киевское музыкальное училище Русского музыкального общества.
На экзамене я спел теноровые арии Канио и Элеазара. Мое грудное
Возник спор, который на меня произвел удручающее впечатление. Я вспомнил ряд артистов, вокальные дефекты которых приписывались тому, что у них «искусственно вытянутый вверх» баритон, а вовсе не тенор.
Минут пять я слушал какие-то специальные термины, разговор о «поднятом» и «спущенном» кадыке и внезапно перебил очередного оратора.
— Может быть, я еще молод, и потому так трудно решить?
Здоровья я был великолепного, в двадцать один год мне давали двадцать пять, но смущенный ареопаг ухватился за мою мысль:
— Верно, приходите через год.
Один только В. А. Лосский догнал меня в коридоре и исключительно мягким, теплым каким-то голосом сказал мне:
— Не смущайтесь, молодой человек. Тенор или баритон, но вам нужно учиться. Может быть, вы ко мне как-нибудь зайдете? Вот моя карточка с адресом, зайдите, я для вас кое-что сделаю.
Дружески пожав мне руку, Лосский вернулся в зал экзаменаторов.
Незадолго до того я видел его в роли Мефистофеля, у меня в памяти застряли дьявольские огоньки его взгляда, хитро-издевательские интонации разговора с Мартой, и у меня вдруг мелькнуло подозрение, что он и тут неискренен, ловит учеников. Искренний порыв талантливого и преданного искусству артиста, каким я знал Лосского и до этой встречи и после, я принял было за корыстную акцию— таково было впечатление от его Мефистофеля...
Лосский очень любил молодежь и после следующей случайной встречи долго не выпускал меня из поля зрения.
Через год я отправился на пробу вторично. Меня слушали почти полчаса, заставив спеть несколько гамм и арпеджий, не считая разных арий. Наконец, человек с огромной
<Стр. 88>
головой, седой как лунь, сел за рояль; дав мне спеть гамму, он захлопнул крышку и, взглянув на Брыкина совершенно уничтожающим взором, зашипел:
— Он мышит (мычит), и вы думайт — он баритоно? Шерез год будит петь теноре ди грацие, нон соламенто (не только) Васко ди Гама.
Это был незадолго до того приглашенный профессор-итальянец. Водворилась тишина. И вдруг откуда-то сзади раздался мягкий, полный бархатного тембра необыкновенный голос:
— Держу пари, что это баритон!
Я обернулся. У двери стоял молодой красавец, настоящий Аполлон. Высокая, стройная фигура, взбитые, как бы завитые черные волосы, издали напоминавшие парик, горящие черные глаза. Это был баритон Георгий Бакланов, ученик Петца и Прянишникова.
