В Европе и особенно в Америке к этому времени очень прославился бас Адамо Дидур — поляк, певший в итальянской опере.
Обладатель выдающегося «абсолютного» баса, то есть такого, который одинаково легко преодолевал и профундовый и высокий репертуар, Дидур был уже артистом
<Стр. 190>
новой формации. Человек культурный, он не мог оставаться равнодушным к гениальным творениям русских композиторов Даргомыжского и Мусоргского и после отъезда Шаляпина из Америки стал усиленно пропагандировать «Русалку» и «Бориса Годунова». По сравнению с другими, даже большими артистами он в этих операх был очень хорош. Сам ли он счел себя конкурентом Шаляпина или это было делом его антрепренеров, судить не берусь. В двух беседах, которые я с ним имел, он произвел на меня впечатление скромного человека, а не фанфарона.
Но, так или иначе, о нем стали кричать во всех газетах как о единственном конкуренте Шаляпина.
По сравнению с последним Дидур при всех своих достоинствах был все же слаб и в ролях русского репертуара, и особенно в ролях обоих Мефистофелей (Гуно и Бойто). Но бульварная печать, недолюбливавшая Шаляпина за нередкие нарушения им «правил хорошего поведения», была рада хоть как-нибудь насолить ему и немало в этом преуспела.
Тем печальнее было положение Дидура. Прокричать о нем прокричали, ряд аншлагов он сделал, все, что полагается, и даже сцену сумасшествия в «Русалке» (это, кажется, единственный случай) бисировал, но моря он все же не зажег и попыткой соперничать с Шаляпиным доказал, что это совершенно, как говорится, безнадежное дело.
Объективно, однако (повторяю: без сравнения с несравненным), Дидур был выдающимся певцом-актером и стоял головой выше своих собратьев по итальянской опере.
О голосе я говорил. Музыкальность, дикция, сценическое поведение были у него на большой высоте. Чуть-чуть смущал Дидура его незначительный рост, и он из-за этого «хохлился». Но искренне горячая фраза, свойственная славянину теплота исполнения и разумный жест сплошь и рядом заставляли забывать о чуть-чуть ходульной фигуре.
Немного спустя после Дидура мне довелось впервые услышать и французскую оперу. Спектакли ее представляли такую же «смесь французского с нижегородским», как и итальянские, и были, пожалуй, даже несколько хуже обставлены.
<Стр. 191>
Из приехавших на гастроли артистов первое нужно отдать Роз Феар, которая впоследствии некоторое время выступала и в Мариинском театре. Она пела главным образом драматические партии (Аиду, Валентину в «Гугенотах» и т. п.), хотя голос ее отнюдь не отличался необходимой мощью.
Голос Феар был сочный и теплый, типа украинских голосов. Она им хорошо владела, у нее была прекрасная фразировка, и поэтому Феар выходила победительницей из всех трудностей названных сильных партий. Очень музыкальная по природе, артистка с ног до головы, обладавшая тонким творческим умом и хорошим вкусом, она была особенно интересна в роли Аиды, в которой (копируя, может быть, Фелию Литвин) с большим мастерством стилизовала все движения под египетские барельефы.
Нельзя не отметить, что ее темперамент выделялся своим благородством, особенно по сравнению с преувеличенным, типично итальянским темпераментом уже упоминавшейся мной Марии Гай, в тех же спектаклях певшей партию Амнерис. Бросалась в глаза не только разность двух певческих школ, но и двух сценических культур. Несколько ложный пафос француженки был все же более приемлем, чем почти необузданная страсть испано-итальянки.
Из теноров выделялся Ибос. Ему было за шестьдесят лет, лицо его было изборождено морщинами, но звук его голоса был так задорен и молод, что уши и глаза воспринимали этого артиста по-разному. Отлично владея своим голосом, Ибос оставлял хорошее впечатление как вокалист, но был малоинтересен как актер.
Бас Бланкар отличался большим артистизмом и необыкновенным изяществом, хотя тоже был уже очень немолод.
Из французских драматических теноров, которых я слышал, добром должен быть помянут Жильон. Я слышал его в Варшаве в партии Арнольда («Вильгельм Телль») и Элеазара («Дочь кардинала»).
Первая партия чрезвычайно трудна по тесситуре, и Жильон был тогда чуть ли не единственным тенором, который не только пел последнюю арию без купюр, но и бисировал ее. Может быть, буря восторгов, которую он вызвал в зале, объяснялась революционными настроениями 1905 года, но с такой свободой, как Жильон, с этой
<Стр. 192>
труднейшей тесситурой при большом внутреннем подъеме никто на моей памяти не справлялся.
Еще более сильное впечатление Жильон произвел в партии Элеазара, когда, пробисировав знаменитую арию «Рахиль, ты мне дана небесным провиденьем», с большим темпераментом, с непривычной для французских певцов горячностью и волнением спел обычно выпускаемую следующую за арией сцену-монолог, полную огромного драматического напряжения и сложную психологически.
