Б. обладал исключительным терпением и какими-то особыми способностями внушения своих указаний. Став профессиональным аккомпаниатором певцов, он от любого тупицы добивался точного знания любой оперной партии. Были дирижеры, которые его учеников пускали в спектакль без проверки.
Но Б. не удовольствовался скромной ролью аккомпаниатора или концертмейстера. Проработав несколько лет с солидными певцами, а. также в качестве аккомпаниатора в консерваторских классах нескольких выдающихся педагогов, в том числе Котоньи и Эверарди, он выработал у себя хороший вокальный слух и начал сам давать уроки пения.
Накопив опыт, он, как многие другие в то время, не имея специальной подготовки, стал заправским «маэстро-канторе» и начал «делать голоса». Прожив у него в доме несколько месяцев и многому у него учась, я внимательно наблюдал его «кухню».
Мы знаем, что далеко не у всех людей есть хоть какой-нибудь музыкальный слух, но почти у всех от природы есть более или менее звучный разговорный голос. Вот из этих разговорных голосов Б. нередко делал певческие. Дело в том, что он отлично слышал как интонацию звука, так и малейшее нарушение в процессе его извлечения. Его музыкальное ухо и, как он выражался, «вокальный вкус» подсказывали ему и средства борьбы с этими нарушениями: он точно копировал певца и тут же показывал, как нужно спеть — подчеркиваю: спеть, для того чтобы дефект исчез. Он не смог бы объяснить психофизиологического процесса пения, но он сам пропоет, бывало, фразу безупречно просто и требует подражания. Если ученик обладал подражательными способностями, этот метод приводил к хорошим результатам. Я наблюдал это не только на оперных профессионалах, но и на зеленой молодежи
<Стр. 196>
и на людях, являвшихся к нему с просьбой развить их «домашний» голос.
С таким «домашним» голосом, почти как у семилетней девочки, явилась к нему артистка А. Л. Гуриэли. Путем чудовищных усилий, занимаясь с ней два раза в день по сорок-пятьдесят минут, Б. в течение нескольких месяцев «вытянул» у нее какой-то певческий голосок приятного тембра, и она стала выступать в оперетте.
Гуриэли имела большие «связи» в «высшем свете» и ввела туда Б. Подружившись с редактором «Петербургского листка», Б. стал рецензентом этой газеты, а затем и участником каких-то ночных заседаний, связанных с биржевыми спекуляциями.
На меня была возложена своеобразная повинность. Когда из-за многочисленных обязанностей у Б. не было времени поехать на концерт, он вручал мне редакционный билет, деньги на извозчика и, не спрашивая согласия, посылал вместо себя. «Рецензию» я писал в антракте, дописывал на стенке возле вешалки и отвозил в указанное место. Заметки подписывались мной буквой Б. и появлялись на следующее утро без каких бы то ни было изменений: авторитет Б. распространялся и на меня...
И вот к этому Б., как к прекрасному концертмейстеру и «бывалому человеку», меня и направили за помощью на первых порах. ,
Прочитав рекомендательное письмо, Б. подошел к одной из открытых дверей своего большого кабинета и робко сказал куда-то в темноту занавешенной комнаты:
— Лиза, хочешь послушать? Тут Михаил Ефимович баритончика прислал, очень хвалит.
Сочный низкий контральтовый голос недовольным тоном ответил:
— Что ты — как снег на голову... Ну хорошо, послушаю.
«Лиза» была жена Б., недавно еще довольно известное в провинции меццо-сопрано, рано оставившая сцену по болезни.
Б. задал мне два или три вопроса, взял мой портфель, достал оттуда пачку нот, положил их перед собой и начал играть... «Лунную сонату» Бетховена.
— Это для настроения,— проронил он сквозь усы и принялся перелистывать мои ноты, проигрывая их то правой, то левой рукой, в зависимости от характера музыки.
<Стр. 197>
При этом он очень ловко модулировал из одной тональности в другую, изредка вскидывая на меня глаза, которые красноречиво говорили: «Дрянь, не с этого начинают». Наткнувшись на арию Елецкого, он ловко смодулировал и в целях проверки моего внимания без предупреждения перешел на мое вступление. Когда я кончил, он повторил тот же маневр и заиграл баркаролу Барнабы из «Джоконды». Затем встал и, не обращая внимания на мои голодные на оценку глаза, равнодушным голосом сказал:
— Ну что же, надо петь и учиться. Учиться и петь.
А за моей спиной раздался вдруг звучный злой голос: «Дает же бог!» — И испуганное: «Не оборачивайтесь!» Но я уже успел обернуться. На пороге затемненной спальни, держа перед собой теплое одеяло, над которым возвышалась ее еще довольно красивая голова сорокопятилетней женщины с молодыми горящими глазами, стояла «Лиза».
— Ну, бог с вами,— сказала она, драпируясь в одеяло.— Дайте на себя посмотреть.
