Кантор, «раби» Нисон Спивак, человек лет шестидесяти, с совершенно обезьяноподобным лицом, в молодости перетрудил горло и навсегда охрип, что не мешало ему петь по три часа без устали. Тембр его голоса не позволял определить, тенор у него или баритон, тесситурой старик не стеснялся. Природная музыкальность и огнедышащий темперамент, сеющие страх взгляды и тяжелая рука, которую он иногда опускал на виновного хориста даже во время исполнения молитвы, придавали его занятиям большой авторитет и поддерживали в хоре железную дисциплину. Неизвестно, каким способом ему удавалось научить весь хор филировать и переходить на совершенно воздушное пианиссимо, неизвестно, каким способом он выжимал из восемнадцати-двадцати человек такое форте, которому мог бы позавидовать хор втрое больший. Экстатическая влюбленность в самый процесс пения, привычка к бесконтрольному нажиму приводили к тому, что хор иногда начинал повышать. Старик тогда выхватывал из кармана маленький камертон, зажимал его между зубами, почти
<Стр. 21>
втыкал затем в ухо и в течение двух-трех тактов, громко подпевая ведущему голосу, выравнивал интонацию. Лицо его светлело, глаза начинали буквально сиять, и он победоносно оглядывал ближайшую часть аудитории...
Композиции для церковной службы он сочинял сам. Он знал теорию музыки и, не задумываясь, перекладывал классические произведения (независимо от их жанра) для своих целей. Так, например, «Марш милитер» Шуберта оказался пригодным для сопровождения торы из ковчега на амвон, квинтет из третьего акта «Мастеров пения» Вагнера — для восстановления религиозного настроения после перерыва, в течение которого внимание молящихся могло рассеяться... Не могу не отметить, что благодаря четырем дискантам, исполнявшим сопрановую партию, этот лучезарный квинтет получал... мистическую окраску.
Мечтая стать хористом и изыскивая пути, как склонить родителей дать на это благословение, я завел дружбу с мальчиками из разных хоров. Увы! Я с ужасом узнал о совершенно позорных страницах их быта — позорных не для них, а для общества, которое допускало такую чудовищную эксплуатацию малолетних. Я узнал, что мальчиков превращают в прислугу для жен регентов, что их нещадно бьют во время репетиций — линейкой или нотными тетрадями, что их очень плохо кормят, редко водят в баню, платят им от двадцати до пятидесяти рублей в год, одевают в рубище, не лечат в случае заболевания и т. д. В относительно лучшем положении находились синагогальные мальчики: канторы их определяли на кошт к своим прихожанам на один день в неделю в разные дома. В состоятельных домах их кормили хорошо, а в бедных требовали услуг: то сбегай в лавочку, то напили дров или почисти неделю не чищенную всей семьей обувь...
Завелся такой мальчик и у нас. Хороший, тихий, очень смышленый. На его беду он оказался «пожирателем нот», и я стал с ним тайком заниматься, он меня начал учить нотной грамоте, я его — русскому языку. Увы, кухарка нас выдала. Бедному мальчику дали мой старый костюмчик, рубль деньгами и запретили вход в наш дом...
Как сказано, в Бердичеве можно было услышать много хорошей музыки. Ее можно было услышать в церковных
<Стр. 22>
хорах. Но, кроме того, Бердичев лежал на кружном железнодорожном пути Киев — Житомир (прямой железной дороги еще не было) и сравнительно часто посещался артистами, в том числе известными, направлявшимися в Житомир и обратно, а также по маршруту Киев — Варшава.
Летом гастроли шли почти непрерывно. В несколько лет я успел пересмотреть и многие спектакли русской драмы, и спектакли украинских трупп, и представления передвижных — «заезжих», как их тогда называли, оперных антреприз и прослушать немало знаменитых концертантов.
Сейчас, когда по нашей стране передвигаются огромные театральные коллективы с прекрасным актерским ансамблем, с декорациями и бутафорией и когда любой периферийный театр располагает художественными и материальными возможностями, о которых в те годы и императорские театры не всегда могли мечтать,— в наши дни, говорю я, трудно даже себе представить, как шли гастрольные спектакли в провинции. Однако украинские труппы более или менее прилично обставляли свои гастроли. В их составе всегда было по три-четыре известных и сильных артиста, которые создавали крепкий ансамбль основных ролей. Одно время можно было в одном спектакле услышать даже всех трех братьев Тобилевичей (Саксаганского, Садовского и Карпенко-Карого).
Музыка к украинским спектаклям нередко компоновалась из того песенного материала, который всегда можно было по вечерам услышать среди девчат, собравшихся у колодца или у сельского ветряка. Музыканты большей частью играли по слуху...
Много прекрасных минут пережили зрители в украинском театре. Сколько чудных впечатлений, сколько трепетных восторгов хранит моя благодарная память! Сколько было искреннего смеха, сколько трогательных положений на сцене, сколько наивного умиления, сочувствия и волнения у зрителей!
И только тяжелое впечатление от быта украинских артистов омрачает эти воспоминания.
