как мизансценирование увертюры в «Аиде» или перенесение времени действия «Риголетто» из XVIII века в XIV в соответствии с литературным первоисточником оперы — драмой В. Гюго «Король забавляется». Вряд ли простительны Лапицкому приводимые автором книги факты участия в спектаклях Театра музыкальной драмы певиц-любительниц из богатых меценатских кругов, постановки на сцене театра слабых в художественном отношении произведений, таких хотя бы, как опера «Сестра Беатриса» или балет «Принц Свинопас», одного из крупных «пайщиков» антрепризы, дилетанта А. Давидова, или же привлечение наряду с первоклассными художниками — Н. Рерихом, М. Добужинским, И. Билибиным — посредственных декораторов и применявшийся иной раз в театре «принцип» оформления отдельных актов одного и того же произведения разными художниками. Насколько известно, Театр музыкальной драмы не испытывал нужды в компромиссах, характеризовавших деятельность маломощных антреприз Шигаевой или Максакова, о которых рассказывается в первых главах книги.
Во всей главе о ТМД звучат то ноты преувеличения, то проявления недооценки отдельных фактов, явлений, творческих личностей, ощущается неостывший жар полемиста, отстаивающего близкое ему творческое дело и ополчающегося на «инакомыслящих».
Современный читатель внесет свои поправки, поспорит с некоторыми утверждениями С. Ю. Левика, не согласится с другими. Это отнюдь не помешает ему оценить основное содержание книги, широту и правдивость нарисованной в ней общей картины музыкально-театральной жизни России в преддверии Октября, тем более что субъективные утверждения занимают в ней не преобладающее, а эпизодическое место. Скажу больше: без и вне этих субъективных акцентов в суждениях и оценках, без этой подчас задорной и острой полемической нотки книга проиграла бы и в искренности тона и в яркости изложения. Достоинства ее в том, что она чужда летописной бесстрастности и «хрестоматийного глянца». Язык ее — скорее разговорный, чем чисто литературный, несмотря на обилие страниц, отличающихся высокими литературными достоинствами. В нем нет тщательной отшлифовки, нарочитого подбора оборотов и отдельных выражений. И в этом его образная яркость, иной раз граничащая с бытовым «просторечием» и даже с интонациями узкоактерского и специфически оперного «арго». Такая особенность изложения книги сообщает ей характер не только фактической, но и психологической достоверности, как бы доносит до нас живую речь того времени и той среды, о которых повествует автор.
<Стр.13>
<Стр.15>
Глава I. ДЕТСТВО И ЮНОСТЬ
Луна спокойно с высоты
Над Белой Церковью сияет
И пышных гетманов сады
И старый замок озаряет.
Пушкинскую «Полтаву» я впервые читал в девятилетнем возрасте и, дойдя до слов о Белой Церкви, замер. Перечитал их второй, третий раз. Звучные, простые и ясные, они заставили мое детское сердце забиться трепетной радостью и гордостью за свой тихий, утопающий в зелени городок. Как, Пушкин знал ту самую Белую Церковь, в которой я родился и живу?
Но где же воспетые Пушкиным пышные гетманские сады? Кто знает? Может быть, один из них был на том самом месте, где на окраине местечка стоит наш домик, со всех сторон густо окруженный зеленью? А пруд? Где пруд, о котором говорит Пушкин?
В мое время пруд в Белой Церкви был в саду у графини
<Стр. 16>
Браницкой, некогда владевшей всем местечком. Я загорелся желанием побывать в этом саду, но главным образом потому, что в него сомкнутым строем отправлялись на гулянье обе городские гимназии под музыку собственного оркестра. А я с раннего детства любил музыку.
