— Вы такая веселая, а. от ваших песен плакать хочется... Отчего это?
— Отчего это, отчего это? — передразнила меня знаменитая артистка своим неповторимым голосом и, сразу помрачнев, ответила: — Пидростеш, хлопець, сам урозумиеш.
Из Белой Церкви наша семья переехала в Бердичев, когда мне не было еще десяти лет. Здесь я обрел, можно сказать, «музыкальный университет».
Началось со свадебного оркестра. Такие «оркестры» были, конечно, и в Белой Церкви: одна или две первые скрипки, контрабас, флейта, кларнет, валторна или труба и ударник. Но те оркестры имели ограниченный танцевальный репертуар: кадриль, вальс, польку и что-нибудь сугубо грустное или, наоборот, веселое, явно позаимствованное у «венгров», то есть нечто «валахское». Играли большей частью без нот.
Другую картину представлял оркестр Педуцера в Бердичеве. Слово «педуцер» на каком-то музыкальном жаргоне как будто значит виртуоз. «Мой» Педуцер был прежде всего отличным скрипачом, который недурно справлялся с концертами Вьетана, Венявского и прочим популярным скрипичным репертуаром. Знал он, очевидно, и инструментовку, так как сам неплохо перекладывал для
<Стр. 19>
своего маленького оркестра популярные музыкальные произведения. Обычный состав его оркестра включал двенадцать музыкантов, для богатых свадеб он доводил его до пятнадцати, а для больших «концертов» (во время ужина) на особо богатых балах и до восемнадцати. Не считая произведений обоих Штраусов и Вальдтейфеля, которые он играл даже во время танцев, от него можно было услышать и вальсы Чайковского, и переложенные для сольных инструментов оперные арии, и прочий серьезный репертуар.
Свадебный зал, где оркестр Педуцера выступал по крайней мере два раза в неделю, был расположен напротив дома, в котором мы жили. Я забирался в оркестр, устраивался за спиной барабанщика и просиживал иногда часами, слушая музыку и тихонечко ей подпевая, чтобы что-нибудь запомнить. Когда я подрос и ходить на чужие балы уже было неудобно, я в летние месяцы простаивал под окнами зала на улице целыми вечерами... Впоследствии, попав в Киев, где летом в Купеческом саду ежедневно играл симфонический оркестр под управлением чешских дирижеров Рудольфа Буллериана и Челанского или финна Георга Шнеефогта, я не без удовольствия мог констатировать, что добрая четверть их летних программ мне хорошо знакома.
Интересным источником музыкального просвещения оказались также церковные хоры и католические органные концерты. И в костеле старинного Кармелитского монастыря, в котором я выслушал подробный рассказ о венчании Оноре Бальзака с панной Ганьской от участников свадьбы — старого католического прелата и городского аптекаря,— и в новом костеле на главной Белопольской улице были опытные органисты. Их репертуар тоже был разнообразен и, можно сказать, огромен. Там я впервые услышал не только Баха, Палестрину и многих церковных композиторов, но и имя Пуччини. Много лет спустя я узнал, что популярный оперный композитор Джакомо Пуччини, автор хорошо известных опер «Тоска», «Чио-Чио-Сан» и других, является отпрыском седьмого поколения церковных композиторов, которые около двухсот лет занимали места органистов во многих храмах Италии.
В большом православном соборе был солидный хор, который исполнял классическую церковную музыку, но этот храм меня меньше привлекал: там не было ни католического
<Стр. 20>
мрачного величия, ни достаточно эмоциональной музыки.
Большой интерес представляли две синагоги. В одной, так называемой Хоральной, молитвы исполнялись по хоровым партитурам («сидурам») известных венских канторов С. Зульцера и А. Дунаевского. Эти сидуры были написаны названными канторами в начале прошлого века самостоятельно, но в сидуре Зульцера попадались произведения, написанные для него Францем Шубертом. Очевидно, гениальный песнетворец не только отличался религиозной веротерпимостью, но и нуждался в поделочных работах. Хором Хоральной синагоги руководил один из первых выпускников Петербургской консерватории М. Л. Гейман. Хор пел в общем очень стильно, но в духе католического хора: без больших подъемов, без внутреннего горения.
Совершенно другую картину представлял хор Староместной синагоги. Этот хор состоял из восемнадцати-двадцати человек, обладавших прежде всего первоклассными голосами. Из многих мальчиков, певших в этом хоре, вышли впоследствии оперные артисты, взрослые же хористы — тенора, баритоны и басы — могли бы стать таковыми, если бы их не удерживали от перехода на сцену религиозные предрассудки.
