День перетекал в вечер, а Лаванда, охваченная истерикой, мерила шагами двор. Джонни быстро вышел из дома – как она надеялась, на поиски, – и она, прижав колени к груди, тревожно раскачивалась на нижней ступеньке крыльца. К тому времени, как Лаванда услышала шорох в лесу, начались сумерки, и ее беспокойство уже затвердело, превратившись в глубокий, всепоглощающий ужас.
– Мама?
Ансель скорчился в полумраке на окраине леса. Ноги у него были грязными, вокруг рта налипла земля. Лаванда бросилась к нему, ее глаза уже приспособились к сумеркам: он был покрыт чем-то багровым, и от него пахло ржавчиной. Кровь. Она лихорадочно ощупала его детские косточки, проверяя, все ли цело.
Кровь, казалось, текла из его руки. В кулаке Ансель сжимал бурундука без головы. В полумраке существо было похоже на изувеченного плюшевого зверька, на обезглавленную куклу. Анселя это, похоже, не волновало – просто очередная забытая игрушка.
Из горла Лаванды рвался крик, но она была слишком измучена, чтобы его издать. Она схватила Анселя на руки, вернулась к дому и потащила его в уличный душ. Насекомые тучами кружили вокруг единственной лампочки, пока Лаванда водила испещренной пятнами губкой по пальцам ног Анселя; в знак извинения она поцеловала каждый из них, а ледяная вода все лилась и лилась из крана.
– Пошли, – прошептала она, вытирая его полотенцем. – Давай-ка тебя чем-нибудь покормим.
Когда Лаванда включила свет на кухне, собственное тело показалось ей воронкой, в которую медленно утекало облегчение.
В доме было тихо. Джонни ушел. Но пока Лаванда ходила взад-вперед по периметру участка, он наведался в сарай. Запыленные старые замки его деда были извлечены из хранилища и установлены на двери кладовой. Джонни запер все консервы, запер холодильник, просверлил отверстие в шкафчике над раковиной, чтобы запереть на замок сухие макароны и арахисовую пасту.
Его слова неотступным эхом отдавались в ушах Лаванды: «Вам с этим мальчишкой нужно научиться зарабатывать свой хлеб». Неважно, сколько долгих дней она провела в огороде, пытаясь вырастить помидоры. Неважно, сколько утренних часов она прозанималась с Анселем, обучая его словам из словаря в кожаном переплете. Неважно, сколько вечеров она потратила, счищая грязь со старых охотничьих ботинок Джонни. Джонни ясно дал понять: его работа – обеспечивать. Лаванда не могла сообразить, в чем теперь заключалась ее работа, но, очевидно, она с ней не справлялась.
«Ладно», – подумала Лаванда, обводя взглядом запертую еду. В голове у нее все перемешалось. Ладно. Они поедят утром.
В ту ночь она не осмелилась лечь в свою постель. Она не могла бы посмотреть ему в лицо – она не знала, что может там увидеть. Вместо этого она свернулась клубочком рядом с Анселем на жестком полу во второй спальне, укрывшись старым одеялом из сарая. «Кушать», – пробормотал Ансель в темноте, когда на лестнице наконец раздались тяжелые шаги Джонни. Когда зубы у Анселя застучали, Лаванда сняла халат, в котором была после душа, и укутала малыша в него. Лежа обнаженной на полу, грудью к окну, Лаванда заметила, как в отражении сверкнул медальон ее матери – единственная вещь, которая ей принадлежала. Она бережно расстегнула цепочку и надела на шею Анселя.
– Теперь это твое, – сказала Лаванда. – Это всегда будет оберегать тебя.
Ее голос дрожал, но сами слова, казалось, убаюкивали мальчика.
Подождав, пока в доме не воцарится полная тишина, Лаванда прокралась вниз и достала из шкафа в прихожей одну из курток Джонни. До этого момента ее тревога была незначительной. Джонни никогда не делал ничего подобного, только слишком сильно хватал ее за запястья или отталкивал с пути, поднимаясь по лестнице. Запертая еда была обещанием и угрозой, вызванной ее неспособностью делать самое главное – быть матерью.
У края поля притаился пикап. Лаванда пробиралась босиком сквозь высокую влажную траву. Ночь была такой темной. Безлунной. Она чувствовала слабость и истощение. Она ничего не ела с самого завтрака. Ключ легко вошел в замок на дверце, она открылась со скулящим скрипом.
Лаванда устроилась на водительском сиденье.
Это было неотразимо: «почти». Она почти вставила ключ в замок зажигания. Она почти ехала всю ночь, пока не добралась до океана. Но при виде рычага переключения передач Лаванда столкнулась с правдой, еще более сокрушительной теперь, когда она зашла так далеко. Она не умела водить. Она не знала, есть ли в машине бензин, да и в любом случае не сумела бы его заправить. На ней даже не было рубашки, и она не могла достать рубашку, не зайдя в комнату, где спал Джонни. Это было так отчаянно безнадежно. У нее ни за что не получилось бы.
Лаванда склонилась над рулем и дала волю рыданиям. Она плакала по Анселю, по бурундуку, по собственному урчащему желудку. Она оплакивала то, чего хотела, но чего больше не могла даже представить. Как будто она слишком долго держала свое собственное желание на ладони и теперь оно стало просто предметом, лишенным смысла, бесполезным и занимающим место.
На следующее утро ее разбудил запах поджаривающегося бекона.
