Она звенела в ушах Лаванды, разрываемая только тяжелым, затрудненным дыханием Джонни. Даже малыш от удивления перестал плакать. В комнате было невероятно тихо. Лаванда ошеломленно наблюдала с пола, как осознание, казалось, захлестнуло Джонни. Его огромное тело дрожало от потрясения, когда он, пятясь, вышел из спальни. Они слышали, как он стремительно спустился по лестнице и хлопнул сетчатой задней дверью. Ансель медленно, ошарашенно моргнул.
Лаванда поползла по деревянному полу. Медленный скрип. Добравшись до своих детей, она сгребла их в объятия и заплакала.
Этой ночью Джонни не вернулся. Лаванда лежала в кровати, прижавшись к мальчикам, бдительная и настороженная. Она кормила малыша, пока тот не заснул. Когда Ансель совсем обессилел от голода, Лаванда виновато покачала головой. Молока недостаточно. Ансель запавшими глазами смотрел на нее снизу вверх из-под тонких влажных ресниц, как испуганное маленькое привидение.
При первых лучах рассвета Лаванда выскользнула из кровати. Синяки на ее ногах и животе уже побагровели, оба мальчика, ровно дыша, спали на старом матрасе. Рана на голове Анселя распухла до размеров мяча для гольфа.
Лаванда со скрипом приоткрыла окно и подставила лицо утреннему свету. Ветерок овевал ее щеки, росистый воздух казался новым обещанием. Поля вдали были по-утреннему желтыми. Вдали, вдали. Вдали было место, которое Лаванда едва помнила. За пределами этой комнаты, за пределами этого дома были матери, которые готовили для своих детей жаркое в горшочке. Невинные и ничего не боящиеся маленькие мальчики, которые смотрели мультики по утрам в субботу. Хрустящий попкорн в кинотеатре, хлопья в коробках, настоящая зубная паста. Телевизоры, газеты и радиоприемники, школы, бары и кофейни. До того как она переехала на ферму, человек высадился на Луне – там уже вполне мог вырасти целый город.
Джонни не было до полудня. В его волосах запутались веточки. Он ночевал в лесу. Выражение его лица сделало его намного меньше: это был совершенно другой Джонни, поникший и пристыженный. Все его тело отчаянно молило о прощении.
Лаванда не могла и помыслить о прощении. Но она сделает кое-что ради голубого рассвета из этой манящей дали. Ради внешнего мира, которого, как она начала бояться, ее дети никогда не увидят.
– Пожалуйста, – попросила Лаванда. Она оскалила зубы, чтобы Джонни увидел скол, который он оставил на ее резце. – Прокати меня на машине.
Впервые за много месяцев Лаванда надела настоящую одежду. Она причесалась, плеснула водой на опухшие щеки и обернула вокруг талии мягкий шерстяной свитер, который вязала всю зиму.
– Мы идем в сарай? – спросил Ансель, когда Лаванда надела свою самую нарядную обувь – мокасины, которые она не носила со школьных времен. Джонни уже ждал в машине. Чтобы уговорить его, потребовалось на удивление немного: выразительный взгляд на отметины у нее на бедрах, а также заверения в том, что за пару часов с мальчиками ничего не случится. Плана у Лаванды не было. Но она не видела иного выхода, кроме как уйти.
– Мы с папой немного проедемся, – объяснила Лаванда. – Скоро вернемся.
Ансель протянул руки с пола, и она подняла его. Он был слишком большим, чтобы сидеть у нее на руках, но вес казался привычным, словно она носила его постоянно. Шишка у него на голове раздулась и стала величиной с кулак, Лаванда подавила желание коснуться ее. Она поцеловала волосы рядом с шишкой, затем присела на корточки над младенцем. Завернутый в одну из курток Джонни, Малыш Пэкер ерзал и агукал у камина – они играли набором старых ложек, и его неугомонные ладошки покрылись черными пятнами от полироля. Лаванда прижалась носом к головке младенца, вдыхая его сладкий, терпкий мускусный запах.
– Ансель, – Лаванда обхватила ладонями его щеки, – могу я доверить тебе заботу о брате?
Ансель кивнул.
– Если он заплачет, куда мы его отнесем?
– В кресло-качалку.
– Хорошо, – сказала Лаванда. Ее уже душили слезы. – Умничка.
Пора. Решения Лаванды казались не решениями, а скорее хлопьями пепла, оседающими ей на плечи. Не ей судить об этом моменте. Она слышала рокот двигателя пикапа на краю поля, ощущала гнетущее присутствие Джонни, постоянное и угрожающее.
Лаванда не вынесла бы даже одного взгляда назад. Полная отрицания, где-то в глубине души Лаванда знала, что последний раз, когда она видела своих детей, уже прошел, – она не могла выдержать их вопрошающих глаз, ротиков-бутончиков, маленьких ноготков, которые она вырастила из ничего. Поэтому она не смотрела. Повернувшись спиной, Лаванда шагнула в день.
– Ведите себя хорошо, – велела она и закрыла дверь.
Лаванда не покидала фермы почти пять лет. Поначалу уединение было для нее подарком судьбы, а дикая природа – противоядием от химической тоски в трейлере матери. Лаванда не могла точно определить момент, когда фермерский дом превратился в ловушку.
