— Что? — Поднимаю на нее глаза, а она смотрит так, будто вспоминает самый отвратительный эпизод в своей жизни.
— Что мой сын, что любой другой, — устало, говорит, шатая ногой, — все они однажды уходят. Либо ты пользуешься мужиком, либо мужик пользуется тобой.
— Вы все не так поняли, — заикаясь, отзываюсь я. Мне начинает казаться, что мама Дани совсем не такую девушку, как я представляла рядом с сыном. Все-таки они богатые, красивые, а я… лягушка из болота.
— Да мне плевать спишь ты с ним или нет, — говорит мать Дани. И ведь не высокомерно звучат ее слова, просто тон режущий, как лезвием по стеклу. Не веет от нее лаской и теплом.
— Что простите…
— Даже если он решит жениться на тебе, однажды все равно бросит. Найдет себе молодуху и дело с концом. Мужики не думают о нас и наших чувствах, им плевать. Оставляют после себя потомство, которое каждый день напоминает о том, как тебя растоптали и выкинули. — Я смотрю на женщину перед собой и вижу, как каждое слово она выплевывает с такой ненавистью и с такой безысходностью. Будто ее поезд сошел с рельсов, будто дорогу к дому завалил камнепад, и пути назад нет, и вперед тоже.
— Я могу ошибаться, но любовь к мужчине и любовь к ребенку от него, это ведь разные вещи, — произношу тихо, потому что боюсь задеть, боюсь разозлить и показаться бестактной.
— Тебя просто не ломали еще, — отмахивается женщина и слега улыбается, хоть по лицу вижу, что ей не до радости.
— Ломали, только другими руками, — шепчу я, опуская голову. Думаю о маме, о папе, о мачехе и всех тех годах, которые прошли мимо. — Боль ведь не уменьшается от того, что вы отказываетесь ее принимать. Наоборот, она становится похожей на кирпичную стену, на железобетонную конструкцию, откуда не выбраться, даже если сильно захотеть.
— Думаешь, что можешь рассуждать со своей детской лестницы? — Грубо отзывается женщина, сверля меня взглядом.
— Нет, что вы, — неуверенно произношу. Понимаю, что меня уже ненавидят, просто за то, что нахожусь здесь сейчас, просто за то, что разговариваю. Нутром понимаю. — Просто пока не посмотрите своей боли в глаза, не сможете разбить свою тюрьму. Простите, если что не так говорю и лезу не в свое дело.
Поднимаю голову и решаюсь посмотреть страху в лоб. Смело, наверное, с моей стороны, но сейчас мне почему-то становится обидно. Нет, не за себя, а за Даню. Ведь слова его матери задеваю его в прямом смысле. Она же не намекает, а говорит прямо, что испытывает отвращение к сыну. Любо я все не так понимаю и просто накрутила.
В эту минуту, когда мы обе молчим и думаем о своем, на пороге появляется Матвеев. Из рук его падает маленький черный пакет, а глаза расширяются, словно две монетки по пять рублей. Смотрит так пристально пару секунд, а затем выдает сухо:
— Что ты тут делаешь, мам?
— А что только тебе вламываться ко мне можно? — Говорит ехидным голосом мама Дани. Я отшагиваю назад, нервно сглатываю и думаю, что надо бы собираться и возвращаться домой. Лишняя я здесь, как бы сильно не хотела обратного.
— Мам, — снова зовет Даня ее и в этой его фразе столько боли ощущается, как будто он обращается к тому, кого и нет давно рядом.
— Так ладно, — произносит женщина усталым тоном, будто вся эта ситуация ей порядком надоела. Вздыхает, протирая ладошками по шерстяному платью, а затем поднимается с дивана. — Очередное нытье выслушивать я не намерена, — добавляет она.
Я нервно сглатываю. Что значит для ребенка холод в глаза родителей, что значит для Дани его мать. Какие у них отношения, действительно ли она его сторонится или это лишь показанная иллюзия.
Женщина проходит мимо меня, но не смотрит совсем. Я для нее пустое место, вещь, которая стоит тут временно, не имеющая смысла. Уверенной походкой она подбирается ближе к Матвееву и только когда он резко ее хватает за кисть руки, останавливается. Взгляд полный отвращения, вот что читается в ее хрустальных глазах. Сын и мать играют в молчанку, от чего у меня мороз по коже пробегает. Вспоминаю себя и свою маму, думаю, про отношения Яны и мачехи и вот совсем не приходит в голову, что можно вот так.
— Ты не ответила на мой вопрос, — наконец, обрывает тишину Даня. И его лицо, которое до этого не выражало никаких эмоций, дает трещину.
— Уверен, что хочешь услышать его? — Спокойно произносит она. Слова такие металлические, такие жесткие, что даже меня ломает от них.
— Уходи, — вдруг ледяным тоном обрушивает Матвеев. Отпускает руку и делает шаг в сторону. Голову отворачивает, не смотрит больше на мать. Она лишь хмыкает, но улыбка на лице выходит в очередной раз безрадостной, даже отчаянной. Будто она уже знает, что внизу ее ждет пропасть, а пытаться спастись, смысла нет, все равно разобьешься.
