Несомненно, нужно было полагать, что пакет уворовал Иванов; поэтому к допросу Иванова я приступил прежде всего. Но он на все мои вопросы отвечал ясно, клялся в своей невинности и все время так страшно плакал, что действительно нельзя было не поверить ему, что он невиновен. Каракозов же был угрюм, как-то подозрительно смотрел и неохотно отвечал на мои вопросы.
После допроса Иванова и Каракозова я поместил их на ночь в одну комнату.
На почте от станционного приказчика я узнал, что утром приходил сторож из конторы на станции и требовал лошадей, как ему показалось, далеко раньше, чем обыкновенно бывало. Ямщик показал, что из конторы он поехал прямо на станцию железной дороги и почтальон, забравши почту, отправился в свое помещение, и что они приехали на станцию раньше, чем всегда приезжали. Сторож конторы отвечал, что он ничего не знает, так как по уходе почтмейстера он ушел в свое помещение и лег спать, а затем перед рассветом его разбудил Каракозов и послал за лошадью, тогда как прежде ни он, ни другой почтальон за лошадьми не посылали на станцию – лошадей всегда подавали к известному часу.
Опрошенные мной на станции сторожа и дежурные телеграфисты ничего не сказали. Один же из жандармов и сторож из казармы, стоявшей за станцией, заявили, что они рано утром видели, как почтальон Каракозов шел по полотну дороги со стороны, противоположной станции; но откуда он шел – не знают; что при нем было – не видели.
Возвратившись со станции, я опять потребовал Каракозова к допросу, на основании новых обстоятельств, но он был еще угрюмее прежнего и отозвался, что так как времени было много до прихода поезда, то он гулял по полотну дороги.
Ничего не добившись от Каракозова, я обратился к почтмейстеру и от него узнал, что замочек к сундуку, где хранились пломба и печать, он два года тому назад купил в Славяносербске в одной из железных лавок. Я попросил его пойти со мной в эту лавку, где узнал, что такой точно, как принесенный нами замок, купил здесь один почтальон, которого фамилии торговец не знает, но лично его узнать может. В других железных лавках около того времени почтальон Каракозов, как прямо [его] называли купцы, приходил и спрашивал замочек по этому образцу, но у них таких замков не нашлось. Когда привели Каракозова в лавку, где он купил замок, то хозяин лавки признал в нем того именно покупателя.
Теперь несомненно было, что пакет с деньгами выкрал Каракозов. Но он упорно от признания отказывался; сознавался, что действительно замок купил, какой лавочник ему дал, а сам не подбирал. Этот замок, по его словам, испортился, и он забросил его. Вечером того дня, т. е. через два дня после происшествия, приехал из Екатеринослава губернский почтмейстер Несвятский; еще через день-два ожидался на ревизии губернатор. Поэтому нужно было во чтобы то ни стало привести Каракозова к сознанию. В противном случае, если денег не найти, то, хотя улики были очень серьезные, результат получился бы совсем неэффектный.
Поэтому я придумывал все средства к тому, чтобы заставить его сознаться и открыть, где спрятаны им деньги. Спрятал же он их, вероятнее всего, в лесу возле вокзала, где гулял.
Несвятский по приезде немедленно посетил меня, много говорил по делу о пропаже денег и был совершенно согласен со мной, что деньги уворовал Каракозов. Но где же деньги и где их отыскать? Я ответил, что нужно еще немного подождать, авось сознается, и это непременно случится, только нужно время.
Несвятский пожелал видеть арестованных. Хотя это уже было поздно вечером, но мы отправились в кордегардию, и там Несвятский много говорил с ними, желая привести к сознанию, но результатов никаких не получилось. Когда же мы уходили, то Каракозов обратился ко мне и стал просить посадить его на ночь отдельно от Иванова, так как Иванов своими просьбами сознаться в преступлении решительно не дает ему покоя. Видя, что присутствие Иванова имеет все-таки некоторое влияние на его черствую душу, я решил оставить их вместе и на эту ночь.
Затем я вызвал Иванова и сказал ему, чтобы он усилил свои просьбы: затем я допустил мать Иванова повидаться с сыном там же, в присутствии Каракозова, и мы ушли.
На другой день утром, в 6 часов, разбудили меня и сказали, что пришел старший десятский из полиции, что я ему очень нужен. Десятский передал, что Каракозов требует меня немедленно, хочет сказать что-то важное. Разумеется, я, предвидя его сознание, быстро оделся, зашел за губернским почтмейстером, и [мы] вместе отправились в полицию.
Там я вызвал Каракозова в Присутствие. Он явился расстроенный, с красными воспаленными глазами и говорит, что содержаться с Ивановым он далее не может; тот не дает ему ни минуты покоя и уже две ночи не спит. Если так будет продолжаться, то он сойдет с ума. Тогда я предложил Каракозову сознаться; этим он разом успокоит и себя, и несчастного Иванова, который через него невинно сидит. Я прибавил, что мы с губернским почтмейстером облегчим его участь, если он сознается.
