– Будьте готовы к прорыву из окружения, — сказал в заключение Ковпак.
Довольные командиры подразделения ушли готовиться к маршу. Меня задержал Костя Стрелюк. Он только что прибыл из разведки. Мы отошли чуть в сторону, и Костя начал докладывать. Его голос то и дело заглушался ревом бомбардировщиков, проносившихся над лесом. Вдруг послышался нарастающий вой.
– Ложись! — крикнул кто-то от штаба.
Мы с Костей упали между стволами двух деревьев. Что дальше произошло, мне трудно описать! Взрыв страшной силы подбросил меня и оглушил. Пыль и пороховой дым отгородили от всего окружающего. Дерево, под которым мы лежали, свалилось, чуть не раздавив Костю. По спине и ногам забарабанили камни и комья земли. Я попытался руками защитить голову от ударов, но почувствовал резкую боль в правой руке. Посмотрел на нее с тревогой. Выше запястья торчал рваный осколок. Не раздумывая, выдернул его. В глазах потемнело от боли. Из раны брызнула темная кровь. Зажал рану левой рукой. Кровь тонкими струями протекала между пальцами. Оглянулся по сторонам…
За сваленным деревом лежал Стрелюк с окровавленной ногой. Пытаюсь подняться. Это мне удается. Ноги дрожат, но держат. Боли в ногах не чувствуется. «Ходить могу», — с радостью отмечаю про себя.
Подбежали товарищи. По губам вижу, что-то спрашивают, но не слышу их.
– Стрелюку… Ногу… – кричу я и не узнаю своего голоса. Он звучит отдаленно, как будто за стеной.
Костю унесли в санчасть. Мне Лида Соловьева перевязку сделала на месте.
Я боялся остаться глухим навсегда. К счастью, опасения оказались напрасными. Уже через час я услышал стрельбу. Роты отражали очередные атаки противника. Все отчетливее стала доноситься до слуха речь товарищей.
– Чудом остались живы, — сказал громко Гапоненко. — Пойдемте, посмотрите…
Бомба взорвалась метрах в двадцати от того места, где проходило совещание. Мы же с Костей залегли чуть дальше. Судя по размерам воронки, вес бомбы был не менее двухсот килограммов. На десятки метров вокруг воронки деревья были срезаны осколками и повалены взрывной волной…
Это была последняя бомба. Сбросив ее, самолеты улетели. Наступали сумерки.
– Представьте себе, что бы получилось, если бы совещание задержалось на пять минут. Остался бы отряд без командного состава, — сказал Коля Гапоненко.
Мы возвратились в роту. В лесу встретили военфельдшера Никитина Михаила Андреевича. Он помогал Косте Стрелюку.
– Ну как? — спросил я партизанского доктора.
– Плохо. Раздроблена кость… - устало ответил он.
– Много времени потребуется на лечение? — поинтересовался Гапоненко.
Никитин устало кивнул головой. Его явно клонило ко сну. Переборов усталость, Михаил Андреевич поднялся и, как бы оправдываясь, сказал:
– Трое суток глаз не смыкал. Ночью марш, все возле раненых. Днем операции, операции… Бедные раненые, сколько мучений им приходится переносить! Покоя нет. Медикаментов недостает. Нет даже условий по-настоящему обработать раны.
– Врачам и сестрам достается не меньше, — сказал Гапоненко.
– Ничего не поделаешь, браток, долг, — сказал Михаил Андреевич и начал шарить по карманам, потом развел руками и разочарованно выдохнул: — Пусто.
– У меня наберется на цигарку, — сказал Гапоненко и вытрусил из кешени крохи самосада пополам с пылью.
Никитин свернул тоненькую папироску, прикурил, сделал жадную, глубокую затяжку и с облегчением произнес:
– Теперь можно потерпеть до утра… Пойду готовить раненых. Через полчаса выступаем…
Бой на заставах еще продолжался, а мы покидали Синичку. От предложенной лошади я отказался. Боялся, что усну и свалюсь в пропасть.
Костю Стрелюка, вместе с другими тяжелоранеными, товарищи несли на носилках.
Мне вспомнился наш вчерашний разговор. Бедный Костик! Случилось именно то, чего он боялся: не смерть, а тяжелое ранение…
Каждый из нас понимал, что обстановка очень тяжелая, и готов был перенести любые лишения и выдержать кровавые бои. Однако никто даже не предполагал о том, что случится через сутки. А события неотвратимо надвигались.
Наш отход с Синички ввел противника в заблуждение. Гитлеровцы перед вечером получили достойный отпор и ночью атаковать не решились. Когда же утром подняли бешеную стрельбу и ворвались на гору, там партизан не оказалось. Нам с высоты 1060 было хорошо видно, как они гурьбою высыпали на полонину и группами рассеялись на отдых.
– Перекур устроили или завтракают, — с завистью проговорил голодный Журов, рассматривая в бинокль Синичку.
– Вернее всего, составляют донесение о разгроме партизан, — высказал предположение Павлик Лучинский.
– Воздух! — послышалась команда.
Над нами пролетело звено самолетов. Они держали курс на Синичку и с хода начали атаковать немецкую пехоту. Взрывы бомб чередовались с пулеметными очередями. В воздух полетели ракеты – сигнал, что здесь свои. Летчики не верили этим сигналам. Они знали, что партизаны неоднократно прибегали к такой хитрости, чтобы отвести от себя удар. Летчикам был дан приказ бомбить Синичку, и они это делали с немецкой педантичностью.
