Несмотря на то что я уже лежал в теплой кровати, у меня было состояние посттравматической депрессии.
Очень хотелось в туалет, но наслаждение от тепла было сильнее, и я боялся, что, если я уйду, кровать займут.
Все-таки природа взяла верх – я встал.
Решил бороться с депрессией. Человек всегда сам принимает решение – быть ему в депрессии или начать из нее выкарабкиваться.
Туалет произвел жуткое впечатление. Умылся, почистил зубы и даже постирал трусы.
Кровать, кстати, никто не занял, и я с радостью снова лег на нее. Теперь я уже чувствовал себя бодрее.
Обед.
Лежал и думал: «Есть – не есть?» Есть не хотелось. Но бразильцы бы меня не поняли, и я решил не отрываться от коллектива. Еда – это тоже процесс, и он помогает бороться с депрессией.
Принесли рис с сосиской, еще фасоль – но мне уже не досталось – и апельсиновый напиток (желтый порошок разводят с водой из-под крана). Какая-то химия, но в тюрьме пьют его с удовольствием.
Еще сердобольный старик передал мне кусочек мармелада. Спасибо ему.
Съел сосиску, хлеб, половину риса – больше не смог. Попросил у Александра попробовать апельсинового напитка – редкая гадость.
Отдал проходящему мимо бразильцу (он собирал посуду) оставшийся рис вместе с тарелкой, он выбросил все в мешок. Поспешил на кровать – отогреваться. Ужасно боялся, что займут мое место.
После обеда бразильцы пребывали в хорошем расположении духа. Некоторые даже стали со свойственным им энтузиазмом и детской непосредственностью учить меня своему языку. Точнее, самым необходимым словам: «кровать», «матрас», «покрывало», «камера» и так далее. Я записывал. «Учитель» был очень настойчив: показывал предмет, произносил его название на португальском языке и, пока не добивался нужного произношения, от меня не отставал. Утомил даже меня.
Решил все-таки побриться, так как не делал этого уже дней пять и зарос. Намылил лицо мылом и, стоя в воде в этом ужасном туалете, одноразовым станком начал скрести щетину. Зеркала не было.
Когда побрился, попросил Даниэла добрить недобритое. Он с юмором стал это делать.
Мое лицо горело: крема после бритья ни у кого не оказалось.
В четыре часа стало резко темнеть, нас последний раз покормили – не помню чем.
Я сидел на кровати и ждал ночи. Страха не было.
Бразильцы рядом оживленно разговаривали. Камера постепенно погружалась во мрак. Видно было только множество тлеющих огоньков от сигарет, которые ни-когда не гасли. Всегда поражался, откуда у заключенных так много сигарет.
Сигареты имели свойство никогда не кончаться.
Мелькали белки глаз африканцев.
Где-то в районе девяти вечера так же быстро, как и вчера, по команде Бигмэна все стали укладываться спать.
Легли.
Наступила ночь. Все тот же холод и борьба за одеяло.
Но вторая ночь мне уже ничем особенным не запомнилась. Наверное, потому, что первую ночь – да и весь предыдущий день – по драматизму уже трудно было превзойти.
Возможно, у меня просто не осталось эмоций.
Понедельник. Распределение по камерам
Суббота и воскресенье наконец-то закончились.
В понедельник нас рано подняли.
Построили во дворе тюрьмы. Стоим человек восемьдесят – галдящих, грязных.
Так мы и стояли часа два под моросящим дождем.
«Развлекал» нас только постоянно появляющийся в небе с жутким гулом вертолет, который время от времени повисал над тюрьмой. Для Сан-Паулу вертолеты в небе не редкость.
Потом нам выдали тюремный завтрак – пакетик молока и булочку хлеба.
Стоять под дождём было не очень приятно, спасала традиционная в таких случаях физкультура – приседания.
Всё. Послышалась команда, и нас повели в другой корпус тюрьмы. Опять наручники и досмотры.
Привели в какую-то комнату, куда все не помещались – многие оказались в преддверье или за дверью.
Полицейские передали нас местным авторитетам. Я обратил внимание, что бразильцы и представители иностранного преступного контингента заметно занервничали, как студенты перед экзаменом. Чувствовался мандраж.
Оказалось, нас ждет распределение по камерам. Я не понимал, почему они так нервничают. По-моему, хуже, чем там, где мы были, уже быть не может. Между тем распределение происходило очень быстро: местные паханы задавали пару-тройку вопросов, но в основном ориентировались по наколкам, коими у большинства была «украшена» добрая половина тела. Некоторые наколки были сделаны очень непрофессионально, по-любительски: заключенные их наносили друг другу. Особенно плохо получались лица людей. Они выглядели крайне размыто. Иногда нельзя было даже понять, кто там изображен – мужчина или женщина.
