Даниэл вырвал у Федора бутылку, закрыл ее и одной рукой кинул в сторону своей скамьи, а второй сильно толкнул его об стену – он упал. А когда встал, Даниэл начал его сильно трясти. Федино тело то ударялось об стену, то возвращалось движениями рук Даниэла обратно. Также периодически Даниэл бил его ладонью по темени. Сопровождая экзекуцию смачными ругательствами.
Пишу «бил Федора», а правильнее было бы написать: «Бил нечто… в человеческой оболочке… похожее на человека…»
Но – не мне судить.
В последний раз ударив его по затылку и толкнув его в угол, Даниэл присел.
Я посмотрел на Федора – все это, как ни странно, не произвело на него какого-то сильного впечатления. Он был избит, но внутренне не сломлен.
Мы просидели около получаса молча.
Автобус стоял.
В воздухе витало напряжение.
Федор раскачивался, держась за причинное место и беспрестанно бормоча, как пономарь, что он не может больше терпеть, не может больше терпеть, не может больше терпеть… Это всех бесило.
Иногда его смиренная «молитва» прекращалась, и он вскакивал и яростно показывал характерными жестами, что сейчас просто нассыт прямо в камере.
Даниэл рычал на него, Федя садился на место.
Как усмиренный дрессировщиком тигр.
Так мы стояли еще где-то час, и в очередной раз, когда Федя встал и начал опять показывать жестами и мимикой, что сейчас он помочится, Даниэл неожиданно крикнул ему что-то и что есть силы запулил в него бутылкой с мочой.
В общем речь Даниэла означала примерно следующее: «Давай, ублюдок… будь ты проклят».
Набросив на рот и нос мокрую от пота футболку, Даниэл жестом показал, что нам надо сделать тоже самое. Федор отвернулся и стал быстро открывать бутылку… Мы встали в другой угол, накинув на носы футболки. Я дышал ртом. От удушливого запаха протухшей мочи немного резануло глаза.
Федор облегчился. Полуторалитровая бутылка, заполненная на треть, стала теперь полной почти по горлышко.
В воздухе стоял запах протухшей мочи.
Пот – видимо, от напряжения – полил еще сильнее. Даниэл матерился, корчил какие-то гримасы.
Автобус неожиданно тронулся, и мы поехали. Это немного разрядило обстановку. Сели по местам.
Мы еще только начинали наш путь, даже не выехали за пределы Сан-Паулу, а настроение уже было ужасным.
И это было только начало нашей поездки…
Белые вьетнамки
Мы ехали с сиреной по Сан-Паулу. Периодически автобус резко тормозил или поворачивал, и мы с трудом удерживались на своих полированных скамьях. Для того чтобы не упасть, надо было постоянно держать ноги на весу, упираясь ими в стену напротив.
Иначе мы сразу бы слетели со скользкой и уже мокрой от пота гладкой железной скамьи.
Приходилось быть максимально сосредоточенным и пребывать в постоянном напряжении, чтобы не свалиться.
Все было мокрое. Пот ручейками струился по голове и телу.
Футболка, которая выполняла роль полотенца,
стала мокрой насквозь.
Ноги скользили по стене.
Мы постоянно терлись телами друг об друга, когда машина резко тормозила или, наоборот, стремительно набирала ход. Соприкосновение с мокрым телом другого человека было неприятно, но неизбежно.
Бразильские полицейские любят лихую езду.
Главное – не упасть со скамьи, так как, будучи в
наручниках, сгруппироваться сложно. И если при резком торможении или при наборе скорости мы все-таки как-то удерживали друг друга, то, когда машина неожиданно уходила направо или налево, надо было что есть силы держаться ногами о противоположную стену. Мои вьетнамки соскальзывали
и слетали. Федя заметил это и однажды, выждав момент, с радостью подхватил их, подвинув мне
свои. Я не надел их. Я не реагировал.
Он, как обезумевший петух, стал кричать: «Какие они хорошие, мне как раз нужны белые, возьми мои! Я дурак, я крейзи, мне ничего не будет».
«Лишь бы не упасть! – думал я. – А с тобой, придурок, мы потом поговорим».
Без вьетнамок сохранять равновесие получалось даже лучше.
Периодически я опускал ноги, так как все время держать их на весу было тяжело.
Федя постоянно что-то бубнил. Как одержимый.
Это сильно напрягало. Я старался абстрагироваться от происходящего.
Потом он начал пердеть, улыбаясь при этом.
Я держался как мог.
Наша машина уже набрала ход, думаю, мы выехали из Сан-Паулу. Оттого что быстро ехали или из-за того, что уже наверняка наступило темное время суток, в камере уже не так парило. Но по-прежнему было очень душно, так как единственным источником воздуха служил маленький вентилятор в углу, который еле-еле работал.
Вдруг Даниэл увидел на Феде мои вьетнамки.
И сразу грозно крикнул: «Давай, сука… снимай!»
Федор стал говорить, что мы, дескать, обменялись. Даниэл спросил у меня: «Это так?» Я покачал головой: нет.
Увидев, что глаза Даниэла вновь налились кровью и стали такими же, какими были перед предыдущей стычкой, Федя снял мои белые вьетнамки и подвинул их ко мне, злобно смотря на меня.
Я смотрел ему прямо в глаза и молчал. Все это, а в особенности то, что я тяжело смотрю ему в глаза и молчу, вывело Федю из себя окончательно.
Он стал грязно обзывать меня, посылать в мой адрес различные проклятия и угрожать какой-то расправой по приезде в «Итаи».
