Здесь уже не выдержали нервы у самого Даниэла, он стал что-то говорить по-румынски. Какие-то грязные ругательства. Произнеся их, он встал и что есть силы долбанул ногой дверь.
Затем нашел видеокамеру и стал говорить в нее, что мы здесь задыхаемся.
Заключенные в соседних отсеках автобуса принялись яростно долбить и кричать. Затем начали раскачивать автобус из стороны в сторону.
Все это взбодрило Федора, и он громко заорал и почему-то закудахтал.
На негритенка было просто больно смотреть. Он уже готовился чуть ли не к смерти.
Вся эта движуха расшевелила и меня. Я тоже поднялся и в такт с Даниэлом и всеми остальными стал раскачивать автозак. Он, хотя и производил впечатление громоздкого броневика, оказался на удивление подвижным и начал шататься из стороны в сторону.
Это принесло свои плоды. Неожиданно включился маленький вентилятор и забрезжил тусклый свет лампы.
Это была победа.
Мы почувствовали громадное физическое и моральное облегчение, прежде всего даже моральное. Немного воздуха, но, самое главное, мы все как-то успокоились. Помогли друг другу снять верхнюю одежду. В одиночку это не получилось бы сделать: мешали наручники.
Мораль этой ситуации такова: необходимо всегда сохранять спокойствие и всегда бороться за свои права. Не молчать. Действовать!
«Молчание ягнят» бессмысленно.
Поэтому, когда люди говорят: «Ну что я могу? Что я мог сделать? Я связан обязательствами, обстоятельства, оппоненты сильнее меня, у них власть…» Это всегда оправдание своей слабости, безволия и бездействия.
Спрашиваешь: «А что вы делали?» Говорят:
«Ничего. Ведь бесполезно».
Я сразу вспоминаю этот случай.
Казалось бы, где там бороться? Ты в наручниках в темноте в полутораметровом железном гробу! А оказывается, и там можно!
Любое движение рождает результат.
Пот и моча
Автобус постоял еще минут десять и тронулся. О времени я говорю исключительно по своим ощущениям, так как часов у нас, естественно, не было. Да и зачем они заключенному?
Мы раскачивались в такт движению автобуса, как селедки в бочке, периодически стирая капавший с лица пот. Делать это надо было быстро, чтобы не упасть и не удариться обо что-либо.
Автобус проехал минут пятнадцать и встал.
У Федора начался словесный понос. Он бесновался.
Федор расходился все больше и больше.
Даниэл стал орать на него и бить кулаком в стену, показывая, чтό он с ним сделает, если тот не замолчит.
Федя кудахтал в ответ что-то непонятное, животное, петушиное. Но вдруг, неожиданно, успокоился. Видимо, оценил ситуацию и увидел, что румын настроен серьезно, явно мощнее его по габаритам и сейчас точно ему вмажет.
Однако продолжил тихо, на молитвенный лад бормотать всякие гадости, в том числе обращенные в мой адрес.
Поразительно, но православие и молитвы в нем переплетались с бесовщиной, и в его исполнении все это выглядело как некий дьявольский танец.
Это было страшное зрелище. Быть рядом с одержимым, видеть это, слышать это, соприкасаться с ним… Физически ощущать его непонятную энергию.
От всего этого начинаешь испытывать настоящее омерзение…
Неприятие.
Совершенно непонятные ощущения, которые я не испытывал ни до, ни после этого.
Встреча с оборотнем.
У меня нет слов, чтобы описать это. Действительно, нет слов.
Если не веришь в Бога, то в существование дьявола, в его реальность невольно поверишь.
В моих словах нет ни иронии, ни преувеличения.
Федя был наполнен бесами и не принадлежал сам себе.
А они «веселились» в нем. Мелкие бесы.
Страшно было осознавать, что это реальность.
Что рядом с тобой сидит только оболочка человека, а внутри…
Затем он решил помочиться.
На полу валялась полуторалитровая пластмассовая бутылка, на треть заполненная мочой. Она выполняла роль туалета во время поездок.
Федя открыл ее, и моментально по автобусу распространился такой зловонный, удушливый и специфический запах протухшей мочи, который я не забуду никогда. Захотелось подпрыгнуть и вылететь, как ракета.
Сколько пролежала эта бутылка, неизвестно. Может, день, а может, неделю – да еще при такой температуре. В нашей камере было не меньше сорока градусов, скорее где-то пятьдесят–пятьдесят пять, парилка.
Вся камера, несмотря на то что была железная, уже давно нагрелась и на ощупь была тепло-горячей. Полы, стены, лавки, на которых мы сидели, – всё было не теплым и не горячим, а чем-то средним – тепло-горячим. Видимо, моча в бутылке еще и забродила на такой жаре, началась какая-то химическая реакция. Передать этот запах невозможно.
Выдержать? А куда ты денешься?
Почувствовав этот едкий запах, мы все моментально вскочили и инстинктивно отдернулись от Федора, закрыв носы футболками.
Он выжидательно смотрел на нас.
Черные глаза Даниэла просто заискрились и источали какие-то непонятные, первобытные инстинкты.
Я подумал, что он сейчас точно разобьет Феде голову. Даниэл стал что есть силы бить в железную стену камеры.
Федя начал орать.
Мне уже было не по себе от этого ора.
Негритенок забился в угол и смотрел на все это какими-то жуткими глазами.
