Я только улыбаюсь.
Охранник говорит: «Его освобождают».
Все в шоке.
В ступоре.
Я думаю, если бы я умер – все удивились бы меньше.
Шок сменяется резким оживлением.
Обнимают. Поздравляют.
Как коршуны набрасываются на мои вещи.
Аклика сразу накинул себе на плечи мое теплое одеяло, показывая всем – это мое. Это мое.
С трудом спасаю часть вещей для Жана.
Агрика и Аклика быстро пишут свои адреса: пиши, говорят, не забывай.
Охранник торопит: «Выходи давай, что, не хочешь?» – шутит он и театрально
закрывает дверь обратно. Я улыбаюсь.
Я улыбаюсь.
На ватных ногах, как пьяный, не помня себя, выхожу.
Мне все что-то говорят, обнимают вновь, кричат вслед, я не понимаю, не в состоянии понять, в голове только как эхо звучит «я свободен, я свободен».
Это неописуемо. В подобном состоянии пребывает лыжник или бегун, пересекающий финишную черту первым. К нему подбегают со всех сторон, обнимают, что-то говорят, а он, запыхавшись, с обезумевшими глазами только иногда кивает и улыбается. Но я уверен, что ничего не слышит.
В том смысле, что слова он слышит…
Но все это как-то мелко по сравнению с тем, что он испытывает в данный момент, и слова проходят сквозь его мозг без анализа их значения.
Я был как этот спортсмен…
Тюремное болото не выпускает меня
Передал Жану остатки вещей, пожелал, не помню чего (я почти не соображал, в голове только стучало тук-тук, тук-тук, как после кросса).
Охранник торопил меня, да я и сам торопился.
Вышел из нашего тюремного блока.
Пошли получать мои вещи.
Вся тюремная система устроена так, что тебе трудно из нее выпорхнуть.
Ты должен из нее вылезти, продираясь, как младенец при рождении.
И тебе обязательно должны помочь опытные акушеры.
Меня ждала встреча все с тем же непонятным охранником с лысой головой, татуированным с головы, в буквальном смысле этого слова, до ног. Его обнаженных ног я, конечно, не видел, но был уверен, что у него наколки были и там. Может, только член он пощадил, хотя нет, чувство жалости ему не свойственно.
Меня всегда пугали люди, которые с жестокостью относятся к себе. Жалеть других они точно не будут.
Его руки, кисти, шея – все было исписано синей вязью татуировок.
Это были не простые татуировки, а замысловатые.
В основном – библейские мотивы. На них были изображены кающиеся грешники, умирающие в жутких муках.
Зловещие сюжеты.
Одет он был в брюки и жилетку из черной кожи на голое тело. В ушах, бровях и даже в носу был массивный пирсинг.
Он напоминал российского любителя тяжелой музыки или байкера. Я думаю, он из тех, у кого обязательно есть мощная стереосистема где-нибудь дома, в подвале.
Для роли маньяка его фактура подходила идеально. Шея бычья с белоснежной кожей молодого поросенка, исписанная вязью черно-синих чернил. Глаза маленькие, свиные. Более всего он походил на бультерьера.
Очень колоритный персонаж. Непонятно, почему ему разрешали находиться в такой одежде в пределах тюрьмы. Видимо, для этого были веские причины.
От него исходила неприятная, тяжелая, как та музыка, которую он слушает, энергетика.
Музыка – это отражение внутренней жизни человека, его сути или того, чего ему не хватает.
Всем своим видом он заявлял: со мной шутки плохи. Он боялся этого мира. Надел броню.
Мое веселое настроение как-то сразу улетучилось.
Вначале он повел меня к специальному столу, где полчаса дотошно снимал отпечатки пальцев. Он делал это с остервенением, даже не жестко, а жестоко. С силой вдавливал мои пальцы в бумагу, повторив эту процедуру не меньше пяти раз. Зачем пять оригиналов моих отпечатков, особенно учитывая, что он же их уже брал у меня при поступлении. Неужели они могли измениться?
Покончив с этой процедурой, он стал искать сверток моих вещей в кладовке.
Нашел. Они были опечатаны.
Я должен был подписать документы об их получении. Решил это сделать сразу, так как, во-первых, хотел как можно быстрее избавиться от общества этого человека и, во-вторых, меня, по большому счету, не очень волновало полное наличие всех вещей.
Главное, поскорее выйти отсюда.
Мое поведение ему не понравилось.
Он недовольно, я бы даже сказал, гневно потребовал, чтобы я осмотрел вещи. От него исходила такая темная энергетика (думаю, все встречались с подобными людьми), что она передалась и мне. Я с дрожью, сидя напротив него, уставившегося на меня, стал нарочито медленно и обстоятельно проверять все вещи.
«Да, все, – еще раз подтвердил я. – Все в порядке».
«Все, – подумал я. – Отпускай меня дальше, вурдалак».
Но этого не последовало.
Надо было заполнить анкетный бланк.
Я не понимал, что там писать. Все было по-португальски.
Он стал злиться.
Английского он, конечно, не знал.
Напряжение нарастало.
Он налился красной краской. Это было особенно заметно на его белой коже. Потом сплюнул, грубо надел мне один наручник на руку, а вторым приковал к трубе.
Я забыл сказать, что все действие происходило в подвальном помещении, где находятся вещи заключенных и иной хозяйственный инвентарь. Это был склад, горел тусклый свет. Мы там были одни. Сам же он напоминал типичного маньяка из кинофильмов.
