Впрочем, иезуиты во всем виноваты сами. Лойола создал воинствующий, а не созерцательный религиозный орден, и иезуиты стали вмешиваться в политику, причем действовали так активно, что неизменно вызывали ответное противодействие. Так, в 1759 году их выгнали из Португалии, из Франции их изгоняли трижды - в 1762ом, в 1880-ом и в 1901 годах. Они основали теократическое государство в Парагвае и проводили там такую жесткую политику, что Европу охватило всеобщее возмущение. Это был воинствующий орден, он использовал методы работы, отвечающие военному принципу: «на войне все средства хороши». Папе Клименту XIV эти методы показались настолько одиозными, что по его указанию орден распустили. Восстановлен он был Папой Пием VII только в 1814 году, то есть находился под запретом в течение сорока одного года. А так как по доктрине католической церкви Папа непогрешим, то возникает вопрос: какой из этих двух «непогрешимых» Пап ошибся: тот, который запретил орден, или тот, который восстановил?
У меня всегда вызывала сомнение версия «самороспуска» Ордена иезуитов. Скорее всего, они сделали «умственную оговорку» (reservatio mentalis), представляющую собой изощренное изобретение средневекового ума. Я читал об «умственной оговорке» в курсе нашего университета по этике, позже этот текст изъяли. Суть ее в следующем. Врать - грех, это совершенно ясно. Христос сказал: говорите просто «да, да» или «нет, нет». Но врать в нашем несовершенном мире просто необходимо. Как это делать, показывалось на примерах, один из которых я привожу. Хозяин сидит дома и, увидев в окно, что к нему идет человек, с которым он встречаться не хочет, приказывает слуге: «Скажи ему, что меня нет дома». Слуга - добрый католик, он знает, что врать - грех, и говорит гостю: «Хозяина, к сожалению, нет дома... (для Вас)». Последние два слова «для вас» он произносит в уме и поэтому не совершает греха. Это и есть «умственная оговорка».
В жизни я тоже встречал такую «иезуитскую» форму поведения. Во время войны у меня в больнице лежал бельгийский епископ Ноэль Губбельс. В молодости он служил личным секретарем по бельгийским делам у кардинала Гаспари, статс-секретаря Папы Пия XI, подписавшего Ла-теранский договор между Ватиканом и Италией Муссолини. Он рассказал мне один эпизод своей деятельности того времени. В Италии находились бельгийские рабочие, приезжавшие работать по найму. У них вышли какие-то затруднения с итальянскими властями, и Муссолини приказал выслать их всех из Италии. Приказ этот непосредственно касался Губбельса, который курировал бельгийских рабочих. Губбельс пошел к Гаспари, изложил ему суть вопроса и сказал, что приказа Муссолини не выполнит. Гаспари ничего не ответил, лишь медленно кивнул головой в знак согласия. Тоже «умственная оговорка»: ведь ничего не говорил, но бельгийцев все же не тронули.
Я бывал в монашеских кельях. В келью к монашке может зайти только королева страны (в Китае таковых уже не было), настоятельница - всегда вместе с какой-нибудь сестрой (Ватикан уже все знал о лесбийской любви и принял меры), священник и врач - в сопровождении настоятельницы. Келья монашки - метров восемнадцати площадью, стены - из небеленого бетона, простая мебель: кровать, стол, стул, гардероб, этажерка для книг. И распятие на стене.
У монахов-францисканцев кельи были просторнее, и в них царил беспорядок, как и полагается в комнатах холостяков. У одного святого отца я заметил корзинку для бумаг, доверху набитую скорлупой от съеденных крутых яиц. Он, наверное, два или три месяца не выносил мусор.
Иезуитам-профессорам полагалось две комнаты. Первая - приемная, в которой находились круглый стол и стулья для приходивших на консультацию студентов. Во второй комнате, кроме спальной мебели, стояли письменный стол и этажерки для книг. У отца Ришара, профессора экономической географии, огромные стопки книг лежали не только на столе, но и на полу, а также и на кровати. Мне было забавно представлять себе, как он вечером убирает с кровати штук сорок-пятьдесят толстых томов. Я думал, что, может быть, он делал это специально для похудания: старик был чуточку полноват. Почти во всех комнатах ощущался приятный аромат гаванских сигар.
