– Не то, не то, не то, совсем не то, – сказал Сымин, снова закипая. – Я же тебе говорю: это нехорошее слово, бранное слово, которым меня можно обругать. Понял? Иди ищи!
Но Сюэчэн смотрел на отца и не двигался с места.
– Как же он так вот, с бухты-барахты, решит тебе такую головоломку? Ты бы ему сперва объяснил толком, что и как, чтобы он знал, где искать, – сказала мать с легкой укоризной. Ей стало жаль сына.
– Это случилось в магазине Гуан Жуньсяна, на главной улице, когда я покупал мыло, – сказал Сымин. Он перевел дух и повернулся к жене. – Там было еще трое школьников – тоже что-то покупали. Может быть, я показался им слишком разборчивым. Перебрал подряд шесть-семь кусков – по четыре мао каждый – и ничего не взял. Потом посмотрел те, что по одному мао за штуку, – они оказались слишком плохого качества, вовсе без запаха. Тогда я решил взять что-нибудь по средней цене и выбрал это зеленое – за два мао четыре фэня. Приказчик все на меня кривился – видно, привык важничать и глаза задирать выше лба. А эти сопляки все чего-то перемигивались да пересмеивались и болтали на чертовом языке. Прежде чем платить, я хотел развернуть обертку – обертка-то не наша, как узнаешь, хороший товар или нет. Так этот хам не только не разрешил – еще и нагрубил. А сопляки поддакивали и перебрасывались шуточками. И вот тут-то самый из них младший сказал то самое слово, – при этом он смотрел на меня, – и все так и прыснули: ясно, это было какое-то ругательство.
И, повернувшись к Сюэчэну, он сказал:
– Искать надо в разделе бранных слов – только там!
Сюэчэн опять еле слышно сказал «хорошо» и смиренно удалился.
– А еще кричат о какой-то там «новой культуре», – продолжал Сымин, уставившись в потолок. – И так уже «окультурились» – дальше некуда! Ни в школах, ни в обществе не стало морали; если не примут спасительных мер – страна погибнет. Но представь, до чего же грустно было смотреть…
– На что? – равнодушно спросила жена.
– На почтительную дочь, – торжественно сказал Сымин и посмотрел на супругу. – Там, на улице, были две нищенки. Одна – девица лет восемнадцати, – по правде сказать, в ее возрасте неудобно просить милостыню, но она просит. И с ней старуха лет шестидесяти или семидесяти, седая и слепая. Они сидели под навесом возле мануфактурной лавки и просили подаяния. Все говорили, что эта девица – почтительная дочь, а старуха – ее бабушка. Стоит девушке что-нибудь выпросить – тут же отдаст бабке, а сама сидит голодная. Ну, и много ли ей подают – этой почтительной дочери? – Он впился в жену глазами, как бы желая вытянуть из нее ответ.
Но она не отвечала и тоже не сводила с него глаз – словно ждала, когда он все разъяснит сам.
– Увы, – ответил он наконец сам себе. – Я долго наблюдал и видел только, как кто-то подал ей медный грош. А остальные просто столпились вокруг – для них это было развлечение. А два каких-то лоботряса – те и вовсе распоясались. Один другому говорит: «А что, Афа, ты не гляди, что она такая замараха. Купить пару кусков мыла да всю ее как следует надраить и отмыть – будет девочка что надо!» Каково! Подумай только, что говорят!
Хмыкнув, она опустила голову, задумалась о чем-то, потом безучастно спросила:
– Ты-то подал ей что-нибудь?
– Я? Нет. Подать медяк-другой было бы не совсем удобно: она ведь не простая попрошайка, а…
– Ну-ну. – И, не дослушав, жена неторопливо поднялась и отправилась на кухню. Уже сгущались сумерки, пора было ужинать.
Сымин тоже поднялся и вышел во двор. Там было светлее, чем в доме. В углу, у стены, Сюэчэн занимался гимнастикой: таков был отцовский наказ, и Сюэчэн уже более полугода исполнял повеление, используя для этого, в целях экономии времени, сумерки. Сымин одобрительно кивнул и, заложив руки за спину, стал не спеша прохаживаться по пустынному двору. Вскоре единственный во дворе горшок с вечнозеленым растением исчез в темноте, среди белых облаков, похожих на клочья ваты, засверкали звезды, стало совсем темно. Сымин ощутил внезапное возбуждение, как перед подвигом: он готов был немедленно бросить вызов всему окружающему – и шалопаям школьникам, и порочному обществу. Воодушевившись, он зашагал решительней и тверже, все сильнее топая подошвами своих матерчатых туфель. Потревоженная наседка и ее цыплята всполошились в курятнике.
В столовой зажгли лампу: это был сигнал к ужину. Вся семья собралась за столом, стоявшим посреди комнаты. Лампа стояла на столе. На почетном месте, в центре, занимая целый край стола, восседал Сымин. Лицо у него было полное и круглое, точь-в-точь как у Сюэчэна – если не считать торчащих тонких усиков; в горячих парах капустного супа он походил на бога богатства в кумирне. Слева сидела жена, держа на руках Чжаоэр; справа – Сюэчэн и Сюэр. Ужин проходил в молчании – только палочки стучали, как частые капли дождя.
