Чжаоэр опрокинула чашку, суп разлился по столу. Сымин, выпучив узкие глазки, так на нее вытаращился, что она чуть не заплакала, – лишь тогда он отвел взгляд и потянулся палочками за кочерыжкой, которую перед этим успел себе присмотреть. Но кочерыжка исчезла. Он покосился по сторонам и увидел, что Сюэчэн запихивает ее себе в рот. На долю Сымина остались пожелтелые листья.
– Ну, что, Сюэчэн, – спросил он, глядя на сына, – нашел ты в словаре это слово?
– Какое? Ах, это… Нет еще.
– Эх ты! И невежда, и невежа – только жрать и умеешь! Поучился бы у той почтительной девицы: нищая, а как угождает бабушке! Ради нее и поголодать готова. Да разве вам, теперешним, это понять? Распустились, обнаглели – такими же балбесами растете, как те двое…
– Я вроде бы вспомнил одно слово, да только не знаю – оно ли. Может быть, они сказали «ортэфур»?
– Во-во, точно! Оно самое! Так и сказали: «одуфуле»[194]. А что это значит? Ведь ты из той же шайки – должен знать!
– Я… я не совсем понимаю, что это значит.
– Вздор! Обдурить меня хочешь. Все вы – одного поля ягода!
– Небо и то за едой не карает, – вдруг вмешалась жена. – Чего ты так злишься сегодня – даже за столом скандалишь? Откуда ребенку знать?
– Что т-такое? – Сымин уже хотел взорваться, но, увидав, что ее ввалившиеся щеки напряглись и побагровели, а треугольные глазки зловеще блеснули, поспешил сменить тон: – Я вовсе не злюсь, а только хочу, чтобы Сюэчэн стал посообразительнее.
– Да где же ему сообразить, что у тебя на уме! – распалилась жена. – Будь он сообразительнее – уж давно бы с фонарями побежал искать для тебя эту почтительную девицу. Ты уже купил для нее кусок мыла, теперь осталось купить другой…
– Что за чушь! Это же тот шалопай сказал.
– Я почем знаю! Осталось теперь купить еще кусок, да всю ее надраить и отмыть, да к тебе препроводить – тогда, видать, и мир наступит на земле.
– Что ты мелешь! При чем здесь я? Просто я вспомнил, что у тебя нет мыла, и…
– Как это – при чем здесь ты? Ты же его для нее купил – ну и можешь теперь мыть ее и драить. А мне твоего мыла не надо, я его не стою, да и к чужой славе примазываться не желаю.
– Ну что ты мелешь! Вот уж вы, женщины… – Сымин запнулся, по взмокшему лицу текли ручьи, как у Сюэчэна после гимнастики, – впрочем, возможно, виноват был слишком горячий суп.
– Что – мы, женщины? Да уж получше вас, мужиков. То молоденьких студенток поносите, то молодых побирушек расхваливаете – а на уме всегда одно. «Надраить»… Бесстыдники!
– Сколько можно повторять! Это тот шалопай…
– Сымин! – раздался вдруг громкий оклик со двора.
– Это ты, Даотун? Иду! – крикнул Сымин, узнав известного своим зычным голосом Хэ Даотуна и обрадовавшись, как преступник, которому внезапно объявили помилование. – Сюэчэн, живей посвети дяде Хэ и проводи его в кабинет.
Сюэчэн зажег свечу и провел Даотуна в западную пристройку. Следом шел Бу Вэйюань.
– Прошу извинить, что не встретил сам. – Сымин, дожевывая пищу, вышел к гостям и сложил руки в приветствии: – Не угодно ли разделить нашу скромную трапезу?
– Спасибо, только что из-за стола, – сказал Вэйюань, выступив вперед и тоже приветственно сложив руки. – Даже вечером не даем вам покоя: необходимо срочно представить темы конкурсных сочинений для восемнадцатого заседания литературного общества «Переменный ветер» – завтра уже семнадцатое число.
– Как! Значит, сегодня – шестнадцатое? – спросил Сымин, с трудом соображая.
– Ты посмотри – какой у него обалделый вид! – закричал Даотун.
– Ну так вот, их сегодня же надо доставить в редакцию, чтобы уж завтра они наверняка появились в газете.
– Тему для статьи я уже придумал. Вот, погляди: подойдет? – Даотун вынул из носового платка листок бумаги и протянул Сымину.
Сымин подошел поближе к свету, развернул лист и стал медленно читать:
– Это ничего! – закричал Даотун. – Я уже подсчитал: обойдется не дороже объявления. А вот как насчет темы для стихов?
– Для стихов? – Сымин принял торжественный вид. – У меня есть одна тема: почтительная дочь. Случай из жизни, который непременно следует отметить как пример для подражания. Сегодня на главной улице…
– Э, нет, не годится, – прервал его Вэй-юань, замахав руками. – Я ее видел. Она, похоже, из пришлых: я с трудом ее понимал, да и она меня тоже, так я и не узнал, откуда она. Впрочем, все уверяют, что это почтительная дочь; но, когда я спросил, умеет ли она писать стихи[198], – замотала головой. Вот если бы умела – тогда другой разговор.
