«…вырви сердце и съешь, если хочешь узнать его настоящий вкус. Но рана болит нестерпимо, как тут узнаешь его настоящий вкус?..»
«…когда уляжется боль, съешь его не спеша. Но сердце уже истлело, как же узнаешь его настоящий вкус?..»
«…отвечай! А не то ступай прочь!»
Я хотел уйти. Но труп в могиле уже поднялся и сел: губы его оставались неподвижными, но он произнес:
– Когда я обращусь в прах, ты увидишь мою улыбку!
Я бросился бежать, не смея обернуться, боясь, что он гонится за мною.
Мне снится, будто я вижу сон. Где я – не знаю, но передо мной комната в маленьком, наглухо закрытом домике, глубокой ночью. И еще я вижу на крыше густую поросль мха – «черепичной сосенки».
Абажур лампы на дощатом столе только что протерт, и поэтому в комнате очень светло. В ярком свете на рваной кушетке кто-то взлохмаченный, жестокий и грубый, под его тушей – слабенькое тельце. Оно дрожит и от голода, и от боли, и от страха, и от стыда, и от радости. Дряблая, но еще гладкая кожа лоснится; на иссиня-бледных щеках легкий румянец, будто по свинцу размазаны румяна.
Огонь в лампе тоже сжимается от страха. На востоке уже светлеет.
Но в воздухе еще колышутся волны голода, боли, страха, стыда, радости…
– Мама! – кричит разбуженная скрипом двери девочка лет двух, которая лежит в углу комнаты на полу, завернутая в травяную циновку.
– Рано еще! Спи! – отзывается напуганная мать.
– Мама! Я есть хочу, живот болит. Ты дашь мне сегодня поесть?
– Дам. Вот придет торговец лепешками, и мама купит тебе. – Довольная, она еще крепче сжимает в кулаке серебряную монетку, ее слабый голос печально дрожит. Она подходит к дочери, отгибает циновку, берет девочку на руки и переносит ее на рваную кушетку.
– Рано еще, спи! – С этими словами она поднимает глаза и, не в силах что-либо еще сказать, смотрит на небо через прохудившуюся старую крышу.
Вдруг в воздухе вырастает еще одна волна, сталкивается с теми, прежними волнами, кружится, образуя водоворот, увлекая все, и меня в том числе, в пучину, где невозможно дышать.
Я со стоном просыпаюсь. За окном разлит серебряный свет луны, и до рассвета, видимо, еще далеко.
Где я – не знаю, но передо мной комната в маленьком, наглухо закрытом домике, глубокой ночью, и я догадываюсь, что это продолжается прерванный сон, только много лет спустя. В доме и вокруг него прибрано. В комнате – молодые супруги с целым выводком ребятишек. Все они, исполненные презрения и злобы, стоят перед состарившейся женщиной.
– Из-за тебя нам стыдно смотреть на людей! – раздраженно говорит муж. – Ты считаешь, что вырастила дочь, а на самом деле погубила ее! Лучше бы ей маленькой умереть с голоду!
– Из-за тебя я всю жизнь терплю оскорбления! – подхватывает жена.
– Теперь ты и меня хочешь впутать! – говорит муж.
– И их тоже! – кричит жена, показывая на детей.
Тут самый младший, играя сухой камышинкой, взмахивает ею в воздухе, будто саблей, и громко кричит:
– Ш-ша!
Уголки губ у старой женщины судорожно подергиваются, на мгновенье ею овладевает страх, потом все проходит, и вскоре она поднимается и встает, похожая на каменное изваяние, от нее остались кожа да кости. Она распахивает двери и решительным шагом уходит в темную ночь, оставляя позади холодную брань и ядовитые насмешки.
Она идет и идет сквозь темную ночь, пока не приходит в бескрайнюю дикую степь. Теперь вокруг – только эта дикая степь, а над головой – высокое небо, в котором не пролетит ни бабочка, ни птица. Обнаженная, стоит она, словно каменное изваяние, посреди дикой степи, и за какой-то миг перед ее глазами проходит все, что осталось в прошлом: и голод, и боль, и страх, и стыд, и радость, а потом – дрожь; упреки в том, что она и погубила, и опозорила, и впутывает, а потом – судорога; это «ш-ша», а потом – безразличие… Затем в одно мгновение все сливается воедино: привязанность и ссора, любовь и ненависть, заботы о воспитании и жестокая неблагодарность, молитвы о счастье и проклятия… Она простирает руки к небу, и с ее губ срываются какие-то и человеческие, и звериные, неведомые людям речи, не передаваемые словами.
Пока она произносит их, она дрожит всем телом, величественным, словно каменное изваяние, но уже вконец разбитым и никому не нужным. Эта дрожь – точно рыбьи чешуйки, которые то поднимаются, то пропадают в воде, кипящей на жарком огне. И воздух вокруг тоже содрогается, как содрогаются в бурю морские волны.
Потом она поднимает к небу глаза, обрывает свои бессвязные речи, умолкает и только дрожит, излучая сияние, похожее на солнечное, отчего волны в воздухе вихрем кружатся, словно подхваченные смерчем, и уносятся в бескрайнюю дикую степь.
Мне приснился кошмар. Я знаю: это оттого, что я положил руки на грудь; во сне, напрягая все свои силы, я старался сбросить эти удивительно тяжелые руки.
Мне снится, будто я умер на дороге.
Где эта дорога, как я попал сюда, как умер, – ничего этого я не знаю. В общем, когда я понял, что умер, то лежал там уже мертвый.
