Мне кажется, будто тело мое сейчас гораздо тяжелее, чем было при жизни, потому любая складка причиняет столько беспокойства. Но к этому, пожалуй, можно скоро привыкнуть. Наверное, когда я начну гнить, то никаких серьезных неудобств уже не будет. А пока лучше спокойно поразмышлять в тишине.
– Как дела? Вы умерли?
Какой-то очень знакомый голос. Я открываю глаза и вижу маленького приказчика из букинистической лавки «Процветающая древность». Мы не виделись с ним, наверное, больше двадцати лет, но выглядит он как прежде. Я опять смотрю на обступившие меня с шести сторон стены, очень грубые и очень шершавые, – ясно, не удосужились даже как следует выстругать доски.
– Это ничего, пустяки, – говорит он, раскрывая темно-синюю матерчатую обложку. – Вот я принес вам минское издание «Гунъянчжуана»[233], отпечатанное в годы правления под девизом Цзя-цзин[234], с черной полосой на обрезе. Оставьте себе, это…
– Что? – в изумлении уставился я на него. – Уж не рехнулся ли? Неужели ты думаешь, что в моем положении я стану смотреть какое-то там минское издание?
– Да вы взгляните только, ведь это не трудно.
Я спешу закрыть глаза, потому что он мне надоел. Немного погодя я уже ничего не слышу – наверное, он ушел. По шее у меня, кажется, опять ползет муравей, потом добирается до лица и делает петлю вокруг глазницы.
Вопреки всем ожиданиям, человеческие мысли и после смерти могут меняться. Неведомая сила вдруг нарушает покой моего сердца, и перед глазами возникает множество видений. Друзья желают мне радости и покоя, враги пророчат гибель. А я продолжаю жить – пусть не в радости, пусть не в покое, но я не гибну, а живу – ни так и ни эдак, – живу и все, не могу оправдать надежд ни друзей, ни врагов. А вот теперь наконец умер, исчез, как тень, даже врагам не дал знать, не захотел доставить им даже пустячного удовольствия, которое к тому же самому мне ничего не стоило бы.
Я чувствую, что готов заплакать от радости. Это будут, наверное, первые слезы после моей кончины.
Но оказывается, у меня нет слез; вижу только перед глазами, будто сверкнули искры, и вот я уже поднимаюсь и сажусь…
Нужно, чтобы у нас был такой боец.
Не такой невежественный, как зуав, с поблескивающей за спиной винтовкой, и не такой изможденный, как китайский солдат зеленознаменных войск[235], с маузером у пояса.
Он не ищет чудодейственной защиты у панциря из бычьей кожи и шлема из негодного железа. Он полагается лишь на самого себя, в руке у него, как у дикаря, только копье, всегда готовое к броску.
Вот он проходит сквозь ряды бесплотных существ; все, кого он встречает, кивают ему головой. Он знает, что каждый такой кивок – оружие врага, оружие, которым убивают, не оставляя следов крови. От него погибло много бойцов. Оно разит, как артиллерийский снаряд, перед которым оказываются бессильными даже самые отчаянные смельчаки.
Над головами бесплотных существ полощутся стяги с вышитыми на них громкими титулами: «филантроп», «ученый», «литератор», «старший в семье», «юноша», «эстет», «благородный муж»… Ниже – всевозможные мантии с вышитыми на них красивыми словами: «ученость», «мораль», «чистота национального духа», «воля народа», «логика», «общественный долг», «цивилизация Востока»…[236]
Но он поднимает копье.
Все они в один голос клянутся ему, что сердце у них, не в пример другим людям, находится в самом центре груди. Каждый повесил на грудь медное зеркальце-амулет[237], в знак их глубокой веры в то, что сердце у них – в самом центре груди.
Но он поднимает копье.
Он улыбается, бросает копье и попадает им прямо в сердце.
Все они, сникнув, валятся на землю. Но оказывается, это только мантии, под ними – пусто. Бесплотные существа успели скрыться и торжествуют победу, ибо теперь он стал преступником, заколовшим филантропа и ему подобных.
Но он поднимает копье.
Он широко шагает сквозь ряды бесплотных существ, снова встречает такие же кивки, видит всевозможные стяги и мантии.
Но он поднимает копье.
Наконец он старится и умирает среди бесконечных бесплотных существ. Теперь он уже не боец, а бесплотные существа – победители.
Теперь уже никто не слышит клича войны: великий мир.
Великий мир…
Но он поднимает копье.
Раб вечно ищет, кому бы пожаловаться. Только этого он хочет и только на это способен. Однажды он встретил умного.
– Господин, – сказал он горестно, и слезы тонкими струйками побежали у него из глаз. – Ты же знаешь. Я живу поистине нечеловеческой жизнью. Ем раз в день, и то не всегда, причем одну только гаолиновую шелуху. Даже свиньи и собаки не станут ее есть, да и достается мне всего-навсего маленькая чашка.
– Да, этому действительно можно посочувствовать, – отозвался умный, преисполненный жалости.
