Перевожу взгляд на наших солдат-разведчиков. Совсем маленький ростом казах Кужанов и стройный, ладный сибиряк Воробьев. Оба подтянутые, чисто выбритые, энергичные. Воробьев, войдя, прислонил к стенке немецкий пулемет. «Взят в поиске», — подумал я.
— Предложите пленному сесть, — сказал Нарыжный.
Перевел. Гитлеровец недоверчиво покосился на меня, на майора. Продолжал стоять. Я повторил: «Садитесь».
Только после повторного приглашения унтер-офицер присел на краешек табуретки.
Начался допрос. Все шло своим чередом. Пленный понимал меня, а я его. Отвечал унтер Шульц без запинки. Только время от времени он боязливо поглядывал на сидевших в углу Кужанова и Воробьева. Это они бесшумно проползли, сняв мины, разрезав проволоку, к окопу, к пулеметной ячейке, где ночью находился Шульц. Он и опомниться не успел, как в его висок ткнулся пистолет. А уже через минуту, подталкиваемый Кужановым, Шульц полз вслед за Воробьевым к нашим позициям.
— Почему не подали сигнала тревоги? — спросил Нарыжный.
Шульц удивленно вскинул голову.
— Господин офицер, ведь он, — Шульц кивнул головой в сторону Кужанова, — выстрелил бы тогда. Мне моя жизнь дороже. Я с начала войны, с 1939 года на фронте. Пока мы побеждали, я верил, что война скоро кончится, что Германия победит. А теперь…
Шульц вяло махнул рукой. Потом он еще сказал, что гитлеровское командование летом сорок четвертого обещает новое победное наступление, но в это мало кто верит.
— После провала нашего наступления в том году под Курском, — говорил Шульц, — из нового наступления вряд ли что выйдет…
— Ближе к делу, — сказал Нарыжный. — Пусть нарисует схему расположения пулеметов, артиллерии, минометов на участке своего батальона.
Шульцу дали лист бумаги, карандаш. Он скрупулезно вычерчивал. Еще бы! Ведь до войны Шульц был чертежником на заводе. Нарыжный взглянул на готовую схему, уточнил время смены подразделения.
Допрос шел к концу. Шульц это почувствовал и, беспокойно заерзав на табуретке, сказал:
— Мне можно спросить?
— Пусть спрашивает, — ответил Нарыжный.
— Что со мной будет, господа офицеры?
— Так и знал, — заметил Харьков. — Боится за свою шкуру.
— Ну а как вы думаете? — вопросом на вопрос ответил Нарыжный.
— Не знаю. Нам говорили, что русские пленных убивают или в Сибирь отправляют, а там люди жить не могут, от морозов погибают.
Я перевел. Воробьев расхохотался. Пленный испуганно покосился на разведчика. А я уже переводил слова Нарыжного:
— Вас отправят в лагерь военнопленных. А что касается Сибири, так тот самый солдат, что вас в плен взял, родом из Сибири. Там вырос. Так что люди в Сибири живут, хорошо живут. Вас просто Геббельс запугал. Ну ничего, в лагере побудете, в голове просветлеет.
Нарыжный распорядился накормить пленного и направить его на сборный пункт.
Унтера Шульца увели. Нарыжный приказал мне быстрее переписать протокол допроса. Он поспешил затем с полученными от пленного данными к командиру дивизии.
Меньше чем через двое суток, утром 8 января, после короткой, но мощной артподготовки, дивизия прорвала фронт противника под деревней Зазыбы (в 20 километрах юго-восточнее Витебска). Прорыв был осуществлен на участке батальона, из которого разведчики взяли пленного унтер-офицера Шульца. Сообщенные пленным точные данные о состоянии немецкой обороны, безусловно, помогли дивизии успешнее решить боевую задачу. Прорыв обороны противника под Зазыбами позволил нашим частям значительно улучшить свои позиции.
Более чем через месяц после боев под Зазыбами наша дивизия сдала свой участок другой дивизии и, погрузившись 16 февраля 1944 года в эшелоны, убыла в тыл, в район города Старицы для доукомплектования и подготовки к предстоящим боям.
Личный состав частей был занят боевой учебой. Мне, переводчику штаба дивизии, тоже приходилось ежедневно по нескольку часов заниматься немецким языком с разведчиками дивизионной разведроты, с полковыми разведчиками. Я еще лучше познакомился с этими отважными, умелыми людьми, мужество, выдержка, инициатива которых позволяли командиру всегда иметь самые точные и самые свежие данные о противнике.
В те дни я многое узнал о разведчике Иванове. Он, услышав однажды, как с вражеской стороны насмешливо кричали «Рус, Иван», сказал: «Так вот, я один сойду за трех Иванов: я — Иван Иванович Иванов!»
Это не было бахвальством. Действительно, солдат-сибиряк И. И. Иванов сражался за троих. Он отличился тем, что в одном из первых же боев подбил вражеский танк. Иванов был ранен, но с поля боя не ушел. Вскоре на груди молодого солдата засиял орден Славы III степени. Смелого бойца приметили, перевели в полковую разведку. Во время поиска Иванов был контужен и отправлен в медсанбат. В тот же день вечером в разведотдел позвонил дежурный врач медсанбата. К телефону подошел Борис Владимирович Харьков.
— У вас есть разведчик Иванов? — спросил врач.
— Скорее он теперь у вас, а не у нас. Насколько я знаю, рядовой Иванов с контузией направлен к вам, — ответил Харьков.
— В том-то и дело, — продолжал врач, — что Иванов из медсанбата исчез, а на кровати оставил записку из трех слов: «Ушел в полк».
