Заповедник гоблинов. Романы полностью

Оно заговорило высоким пискливым голосом, и кожа на горле под крохотной головкой быстро запульсировала.

- Сообщено мне, что вы есть профессор Максвелл.

- Вас не обманули, - сказал Максвелл. - Я действительно Питер Максвелл.

- Я есть обитатель мира, вами названного Наконечник Копья Двадцать Семь. Имя, мною имеемое, вам интересно не есть. Я являюсь к вам с поручением лица, меня нанимающего. Возможно, вам оно известно под наименованием мисс Нэнси Клейтон.

- Еще бы! - сказал Максвелл и подумал, насколько это в духе Нэнси - нанять в качестве посыльного столь явно внеземное существо.

- Я тружусь на свое образование, - объяснил Краб. - Я выполняю работу, какую нахожу.

- Весьма, похвально, - заметил Максвелл.

- Я прохожу курс математики времени, - сообщил Краб. - Я специализируюсь на конфигурации линий вселенной. Я лихорадочно этим увлечен.

По виду Краба было трудно поверить, что он способен на увлечение, и тем более лихорадочное.

- Но чем объясняется подобный интерес? - спросил Максвелл. - Какими-то особенностями - вашей родной планеты? Вашими культурными традициями?

- О, весьма и весьма! Абсолютно новая идея есть. На моей планете нет представления о времени, никакого восприятия такого явления, как время. Очень есть потрясен узнать о нем. И заинтересован. Но я чрезмерно уклоняюсь. Я есть здесь с поручением. Мисс Клейтон желает знать, способны вы посетить ее прием вечером данного дня. У нее в восемь по часам.

- Пожалуй, я приду, - сказал Максвелл. - Передайте ей, что я всегда стараюсь не пропускать ее приемов.

- Чрезмерно рад! - объявил Краб. - Она столь хочет получить вас там. Вы есть говоримы о.

- Ах так! - сказал Максвелл.

- Вас тяжко находить. Я бегам быстро и тяжко. Я спрашиваю во многих местах. И вот - победоносен.

- Мне очень жаль, что я причинил вам столько беспокойства, - сказал Максвелл, опуская руку в карман и извлекая кредитку.

Существо протянуло одну из передних ног, ухватило кредитку клешней, сложило ее несколько раз и засунуло в маленькую сумку, открывшуюся на его груди.

- Вы добры более ожидания, - пропищало оно. - Еще одно сведение. Причина приема - представление гостям картины, недавно приобретенной. Картины очень долго утраченной и исчезнувшей. Кисти Альберта Ламберта, эсквайра. Большой триумф для мисс Клейтон.

- Не сомневаюсь, - сказал Максвелл. - Мисс Клейтон - специалистка по триумфам.

- Она, как наниматель, любезна, - с упреком возразил Краб.

- Конечно, конечно, - успокоил его Максвелл,

Существо быстро переставило ноги и галопом выбежало из зала. Максвелл услышал, как оно протопало вверх по лестнице, ведущей к выходу на улицу.

Потом он встал и тоже направился к дверям. Если прием посвящен картине, подумал он, полезно будет поднабраться сведений о художнике. И усмехнулся - уж наверное, почти все, кого Нэнси пригласила, займутся сегодня тем же.

Ламберт? Фамилия показалась ему знакомой. Что-то он о нем читал… возможно, очень давно. Статью в каком-нибудь журнале, коротая свободный час?

Максвелл открыл книгу.

«Альберт Ламберт, - гласила первая страница, - родился в Чикаго (штат Иллинойс) 11 января 197З года. Славу ему принесли картины, исполненные причудливого символизма и гротеска, однако его первые работы никак не позволяли предугадать последующий взлет его таланта. Хотя они были достаточно профессиональны и свидетельствовали о глубоком проникновении в тему, их нельзя назвать выдающимися. Период гротеска в его творчестве начался после того, как ему исполнилось пятьдесят лет, причем его талант развивался не постепенно, а достиг расцвета буквально за один день, словно художник работал в этом направлении тайно и не показывал картин в своей новой манере до тех пор, пока не был полностью удовлетворен тем, что создал. Однако никаких фактических подтверждений подобной гипотезы не найдено; наоборот, существуют данные, свидетельствующие, что она не…»

Максвелл бросил читать, открыл книгу на цветных репродукциях и быстро перелистал образчики раннего творчества художника. И вдруг на какой-то странице картины стали совсем иными - тематика, колорит и даже, подумал Максвелл, сама манера.