Книжка с короткими сказками досталась Сашке от соседа Игната. Игнат сам их сочинил. Раньше он жил и работал в областном центре, был женат, родил двух детей. Потом развелся. Переехал жить в деревню, где жили братья, к родной бабке, потому что одному снимать квартиру в городе было дорого, а квартиру, машину и все сбережения он оставил жене и детям. К тому же работать удаленно он мог хоть откуда. Лишь бы интернет был. Чего-то там программировал. Каждые выходные Игнат уезжал в город провести время с детьми. Очень их любил. Говорил, что без них чувствует себя инвалидом – как будто части тела лишили. А потом у него случилось несчастье – жена, забрав детей, тайком эмигрировала за границу. Игнат пытался с ней поговорить, что-нибудь придумать, чтоб видеться с детьми регулярно как раньше, да и дети его любили, но жена любые компромиссные варианты отвергала, а затем и вовсе заблокировала его телефон, а также лишила возможности списаться с ней во всех месседжерах. На нервной почве у Игната отказали ноги, он пересел в инвалидное кресло и даже вариант поездки за границу хотя бы раз в год оказался для него, неходячего, слишком затруднительным.
Братья какое-то время по-соседски помогали ему по хозяйству. Регулярно навещали, приносили продукты. Игнат программировал, а в оставшееся от работы время занимался тем, что писал сказки. Надеялся, что их издадут, издательство заплатит ему кучу денег, и он сможет переехать на постоянное место жительства поближе к детям. Сказками, однако, никто не заинтересовался. Издательства даже не сочли нужным ему отказать, просто проигнорировали. Тогда он распечатал книжку на принтере, заказал в типографии сотню обложек и почти месяц целыми днями только тем и занимался, что приклеивал распечатанные листы к обложке, чтоб получилась книжка. Перестал общаться даже с братьями, на все вопросы отвечал односложно, показывая всем видом, что отвлекать его не надо. Как-то Сашка зашел к Игнату и застал его уже холодным и окоченевшим с измазанными клеем пальцами, среди бумажного мусора. Игнат склеил 99 книжек, а на сотой умер. Сашка одну книжку взял, и в качестве автографа приложил к титульной странице оттопыренный большой палец мертвеца. Получился довольно отчетливый отпечаток папиллярного узора.
– Так, бедолага, напоследок с детишками и не увиделся, – причитали затем на похоронах бабы, – не спокойно ему на том свете будет.
– Вот видишь, Сашок, – нашептывал брату Санька так, чтоб бабы не услышали, – от женщин все беды. И к детям привязываться не надо. Они для себя рожают, а мы, настоящие мужики, должны быть свободны. А если прикипишь – закончишь как Игнат.
– Да он просто на тварь напоролся, не все же такие, – возразил Сашка, но слишком громко, на них зашикали, и Санек отвечать не стал, только постучал по голове кулаком – мол, дурак ты, брат.
– Прочитал, что ли, деду сказку? – крикнула Сашке с кухни мать и, не дождавшись ответа, скомандовала, – иди есть тогда!
Дед на знакомый голос отреагировал, костлявой рукой крепко прихватил Сашку и, жамкая беззубым ртом, забеспокоился: «гвозди, гвозди, гвозди!». Внук дал потрогать деду холщовый мешок, через ткань которого прощупывался металл. Содержимое мешка надо было по дороге на работу высыпать в колодец. Деду наказал это делать большой чиновник из коттеджного поселка, а дед, когда занемог, перепоручил это внукам. Обмануть его и не высыпать гвозди не было никакой возможности. Санька как-то увязался за почтальонкой по своей кобелиной надобности и про гвозди забыл, так дед начал выть после полуночи, биться в истерике и рвать зубами подушку. Даже в больницу хотели его отвезти, для чего вызвали Саньку обратно. Санька, смекнув в чем дело, по дороге высыпал гвозди в колодец, и к его приходу дед уже успокоился. Никому, кроме брата, он, разумеется, об этом не рассказал.
Братья, не смотря на то, что было им уже под сорок, никогда не были женаты. При том по разным причинам. Санька, более предприимчивый в любовных делах, чем брат, считал, что связывать свою жизнь с одной, никакого смысла нет, потому что вокруг так много вкусного, что на его век хватит. Сашка относился к женщинам насторожено. Возможно, потому что как-то давно в мареве детства одна городская девочка с худенькой шеей, покрытой нежным едва различимым пушком, взяла его на слабо: «Спорим, ты не сможешь поцеловать лягушку!» У Сашки только проявившийся кадык ушел вверх и вниз, чтоб смочить пересохшее горло, и он неожиданно для себя спросил: «А если смогу, ты меня… поцелуешь!» Девочка рассмеялась и неопределенно мотнула головой. Сашка дрожащими руками поймал коричневую и влажную дрянь и прижал ко рту. Затем потянулся было губами к девочке, но она, оттолкнув его, фыркнула: «Нет! Ты же с лягушкой целовался!» Может из-за этого случая, а может просто большая часть мужского запала досталась брату, но женщинам довериться он не решался. Такое бывает.
