Услышав мой голос, Никита повернулся на стуле. Между его бровок появилась и сразу исчезла крохотная, повторяющая отцовскую, складочка. Я молча, взглядом, показала ему на кашу, и он послушно взял ложку. Посмотрела на Денизе.
– Простите, если задела больную тему.
– Да нет, всё в порядке. Это было уже очень давно. Да и не травмируй я бедро, может быть, не было бы его, – я дотронулась до спинки Никиткиного стула.
Нет, Никитка бы у меня был. Только позже. Но вслух я этого не сказала. Разве могло случиться, чтобы он не родился?
Никита снова задрал голову.
– Почему ты не ешь?
– Потому что я разговаривала с тётей Денизе, – ответила я и присела на соседний стул. Подвинула к себе тарелку.
Удовлетворённый, Никитка занялся кашей. Я отпила кофе.
И всё-таки Денизе я соврала. Разговор был для меня болезненным ещё и потому, что я, в одиночестве смотря те Олимпийские игры, понимала, что должна была быть там. Спасало только то, что рядом был Женя. Хотя мой уход из спорта скорее удовлетворил его, чем расстроил. Так он и сказал в один из дней, поцеловав старый, едва заметный шрам под моей коленкой. Он так и не зажил до конца. Остался напоминанием – не о падении, о его словах: «Всё к лучшему, Настя. Теперь ты принадлежишь только мне».
Настя
За два дня, проведённых Мишей в отделении интенсивной терапии, пустили меня к нему только три раза, да и то ненадолго. Лишние волнения ему были ни к чему, тем более что ослабший за время болезни, в себя он приходил очень медленно.
– Тётя Настя, – его тоненький голосок был еле слышен. Только что он спал, и я думала, что порадовать его вниманием не выйдет. Но нет.
Увидев меня, он оживился. Было заметно, что сил, по сравнению со вчерашним днём, у него прибавилось.
– Ты так хорошо спал, – сказала я тихонько. Улыбнулась, и получила в ответ блёклую улыбку, стоившую ему больших усилий. Дотронулась до маленьких пальчиков. – Во сне ты похож на маленького зайчика. Такого хорошенького-хорошенького зайчика.
– А у зайчиков есть хвостик, – пролепетал он, сильнее обычного коверкая слова.
– Да. А ещё ушки.
Миша опять улыбнулся. Я вдруг почувствовала прожигающий спину взгляд. Повернулась и увидела стоявшего в дверях Женю. Как долго он наблюдал за мной, я не знала. Сегодня врач разрешил мне пробыть с Мишей подольше, предварительно обрадовав новостью, что утром планирует перевести его в обычную палату. Так что просидела я возле постели Миши около получаса.
Скрывать своё присутствие Жене смысла больше не было.
– Папа пришёл, – шепнула я мальчику одновременно с тем, как Женя направился к нам.
Детские глаза засияли радостью. Стоило ему увидеть отца, он потянулся к нему. Женя склонился над постелью так, чтобы Миша смог его обнять, и сам с осторожностью прижал его к себе.
– Пап, а ты ещё долго со мной будешь? – только Женя выпрямился, спросил он.
Как почувствовал, что Жене нужно вернуться в Россию. Я тоже не могла оставаться тут дольше. Моё отсутствие на катке сказывалось на результатах учеников, а это было непозволительно. Только вчера мы с Женей и лечащим врачом Миши обсуждали, как лучше поступить. Перевести его в клинику в Москве или оставить под наблюдением тут. Решение было непростым, но, всё взвесив, мы сошлись на втором. Миша был слишком слаб, а перелёт без жизненной необходимости – лишний стресс, не говоря уже об остальном.
– Завтра нам с Настей нужно улететь, – Женя присел на второй стул рядом со мной. – Но я обещаю тебе, что через несколько дней прилечу снова.
Малыш сразу же погрустнел.
– Сейчас твоя задача – поправляться. Для этого ты должен слушаться доктора и хорошо кушать, – ласково заговорила я. – Тогда ты будешь чувствовать себя лучше. А если ты будешь себя лучше чувствовать, чаще будешь видеться с папой.
– Правда?
– Угу, – кивнула я и покосилась на Женю.
– Правда, – подтвердил он.
Ещё вчера мы с ним условились, что про возвращение домой говорить Мише не будем до тех пор, пока не станем уверены, что всё хорошо. Для него домом была клиника, палата. Последние месяцы он провёл тут, в бесконечном ожидании, хотя вряд ли хорошо понимал, чего ждёт. Знал он только одно – ему нужен донор. В три года это слово стало для него заветным.
Садясь в самолёт следующим вечером, я так и не могла с уверенностью сказать, правильно ли поступаю, возвращаясь в Россию. У мэра столицы права на долгое отсутствие не было, а я… Я была лишь тренером начинающих спортсменов.
– Ты бы могла остаться, – заметил Женя, добавив в чашу сомнений ещё одну каплю. Но, как ни странно, эта капля стала противоядием.
– Каждый из нас для чего-то устроен, Женя, – отозвалась я, отвернувшись от иллюминатора. – Я никто без фигурного катания. Ты всегда считал, что твоё дело значимее моего. Ничего не изменилось. Ни для меня, ни, как вижу, для тебя. Лёд – моя жизнь, без него я мёртвая. Если ты этого не можешь принять, давай закончим всё прямо сейчас.
Женя стиснул челюсти. Катившийся по взлётно-посадочной полосе самолёт набирал скорость. Огоньки слились в сплошную линию.
– Не забывай, что у нас общий сын.
