— Я повторяю, пристёгиваемся! Иду проверять. Полиночка, ты всех записала? Мы никого не потеряли?
— Все на месте, — докладывает староста.
— Горький, мне тебя самой пристегнуть, что ли? Петросян, сел! Не трогаем форточки и не суём туда свои руки!
— Жарко.
— Вепренцева, это что такое? — возмущённо осведомляется учительница.
— Формулы.
— Я вижу! Почему они на твоих коленках? Немедленно всё стирай! Тебя с позором выгонят с экзамена.
— Ну, мы едем или как? — теряя терпение, интересуется водитель.
— Да. Едем.
До того, как трогаемся, чувствую, что соседнее место кто-то занимает.
— Расскажешь, что там было на самом деле? — слышу голос Илоны и открываю глаза.
Вебер, в отличии от остальных, смотрит на меня без злости и порицания. С сожалением.
— Лучше тебе отсесть.
— Никто не будет указывать мне, с кем общаться, а с кем нет, — чеканит она холодно, бросая взгляд на Ромасенко.
— К тому же, кому-кому, а нам не привыкать быть изгоями.
Филатова тоже нарушает правило, опускаясь на пустое сиденье, которое находится передо мной.
— Я не хочу ни с кем говорить.
— Тата…
— Ушли обе! — гоню их от себя в грубой форме.
Илона принимает мои слова молча. Филатова перестаёт улыбаться. В глазах в ту же секунду появляются слёзы обиды.
Нет.
Даже им.
Не могу.
Отворачиваюсь к окну. Прислоняюсь лбом к стеклу и прикрываю веки.
Монотонно тикают часы.
Идёт третий час экзамена.
В аудитории очень душно, несмотря на то, что все окна распахнуты настежь.
Поднимаю руку.
— Можно выйти попить воды? — обращаюсь к тучной женщине, обмахивающейся веером.
— Подождите. У нас молодой человек ещё не вернулся.
Расстегнув ворот рубашки пошире, кладу перед собой черновик другой стороной.
Предпринимаю повторную попытку решить задачу по геометрии, однако мне опять никак не удаётся собраться. Прямо как на прошлом экзамене, где нужно было написать сочинение на тему «Что есть любовь?».
Роняю голову на сложенные перед собой руки. Зажмуриваюсь и вновь, в который раз, непроизвольно погружаюсь мыслями в тот ужасный вечер.
