— Как хорошо она под виноградом спряталась… Но ты, Андреевна, как не умела парковаться со времён экзамена, так и не умеешь. Гляди, как криво поставила.
— Не придирайся. Я сколько лет за рулём не ездила? Мне простительно.
— Нам пора. Такси ждёт, — аккуратно вклинивается в их диалог мама.
— Вы хоть позвоните мне, как доберётесь.
— Позвоним обязательно.
— Буду ждать.
Обнимает нас всех по очереди.
— Спасибо за гостеприимство, Тома. Зарецкий, если до тебя доберётся…
— Пошлю на три весёлые буквы. Не сомневайся.
— Всё никак простить мне его не можешь?
— Отведи и помилуй, — фыркает Константиновна.
Бабушка смеётся и целует подругу в щёку.
— Поезжайте с Богом.
— До свиданья!
— Доброго пути, девоньки… — крестит в дорогу, провожая нас за калитку.
— О чём ты говорила? Про прощение, — спрашиваю у бабушки уже в машине, не совладав со своим любопытством.
— Тамарка встречалась с нашим дедом в юности.
Удивлённо выгибаю бровь.
— Так получилось, что из-за меня он её бросил.
— Ого…
— Вот уж точно Господь отвёл, — подаёт голос мать с переднего сиденья.
— Первая городская? — уточняет водитель, с интересом её разглядывая.
— Да. С ожиданием. Потом на вокзал.
— Понял-принял, — заводит двигатель. — А вы сами-то откуда? Нашенские или туристос?
— Мы из Иваново. Родственницу в Красоморске навещали.
— Иваново? Город невест который?
— Да.
— Там у вас все невесты такие красивые?
Она нехотя поддерживает беседу, а я, пользуясь случаем, обращаюсь к бабушке, сидящем рядом.
— Ба…
— Что дорогая?
— Как же без паспорта уехать?
Дело в том, что в тот злополучный вечер дед, по указанию отца, отдал его лично в руки дяде Анзору.
Из-за отсутствия самого главного документа уже возникли проблемы на тех двух экзаменах, которые я успела сдать.
Благо, Матильда спасала. Оба раза составляла акт об идентификации личности. Иначе меня к сдаче ЕГЭ не допустили бы.
— Не беспокойся.
— У него во всех структурах связи, — сокрушаюсь я.
Бывший губернатор — это вам не просто какой-то рядовой чиновник.
— У меня они тоже есть. Мир не без добрых людей, Тата. И они, представь себе, готовы нам помочь.
Улыбается, однако от меня не укрывается тот факт, что она тоже переживает.
— Значит, поедем на поезде?
— Да. Автобусом долго, а самолётом — Зарецкий нас отследит.
— Спасибо, что едешь со мной.
— Перестань. Тут не за что благодарить.
— Что будет дальше?
— Разберёмся по ходу пьесы, — пожимает плечом.
Киваю. Отворачиваюсь к окну.
Дежавю. Прошлым летом я точно также совершенно не представляла себе своё ближайшее будущее.
Однако теперь понимаю, что тогда всё было не так уж плохо. По крайней мере, у меня на душе не было той адовой тяжести, что есть сейчас.
— Первая городская больница, красавицы. Ближе стать не могу, там шлагбаум и кирпич.
— Нормально. Спасибо.
— Мам, посидишь? Я пойду с Татой.
— Да, Насть. Я подожду вас здесь. Думаю, толпой нам туда идти не стоит.
Выбираюсь из машины.
Пока шагаем в сторону центрального входа, пульс набирает такую частоту, что страшно становится.
— Тата, подожди, — останавливается у ступенек и осторожно касается моего локтя.
— Что такое?
— Прежде, чем мы войдём туда, я должна кое в чём тебе признаться.
— В том, что знакома с семьёй Абрамовых? — предполагаю с ходу и, судя по выражению её лица, попадаю в самое яблочко.
— Да.
— Не утруждайся. Марсель рассказал мне. Про то, что случилось в Тбилиси, тоже.
Она растерянно моргает.
— Давно? — изумлённо уточняет.
— Нет. Он долгое время это скрывал, — тяжко вздыхаю, рассматривая облупленную краску на перилах.
— Ты звонила им? После случившегося.
— Звонила. И Дарине, и Яну. Не отвечают, — произносит она печально.
— Ясно.
— Тата, насчёт Тбилиси…
— Давай, пожалуйста, не сейчас, — перебиваю, сглатывая ком, вставший в горле. — Я готова поговорить с тобой. Открыто и спокойно, но потом.
— Хорошо. Договорились.
Пропускаем пожилого мужчину с костылями и заходим в помещение за ним.
— Куда идти?
— Надевай бахилы и халат. Я уточню.
Она направляется к очереди стоящих в регистратуру. Я, старательно игнорируя запах хлорки, бьющей в нос, к автомату с бахилами.
Беру пару себе и ей.
Сажусь на скамейку и механически воспроизвожу необходимые действия, потому как мыслями опять с Марселем.
Все эти дни, не переставая, о нём думала. А ещё молилась. Просто брала бабушкин молитвослов и долго-долго его читала. Чего, к своему стыду, раньше никогда не делала.
— В регистратуре меня развернули.
Поднимаю голову и смотрю на мать.
— Сказали, что к нему сейчас нельзя.
— Почему?
— Он в реанимации.
— А что известно о его состоянии?
— Тата, я чужой человек. Они дают такую информацию только родственникам.
— Нужно было сказать, что мы — родственники. Поднимемся туда? Может, не знаю… Поговорить с врачом? Может, меня пустят к нему, хотя бы на чуть-чуть. Мам, я… Мне очень нужно, понимаешь?
— Спокойно, дыши, — гладит по волосам. — Мы поднимемся и спросим. Идём.
