– Тогда почему мне удалось прочесть вашу заинтересованность так же легко, как ваш сын сейчас читает раскрытую книгу?
Я сдалась, и мы перевели разговор в более безопасное русло. Алиса вернулась к этой теме, только когда собралась уходить.
– Тюдор хороший человек. Но он не для вас.
Ее житейская мудрость была для меня, как нож с остро отточенным лезвием.
– Я никогда и не думала иначе.
– Есть один способ, миледи, – шепнула мне на ухо Гилье на следующее утро, одевая меня к мессе.
– Что ты имеешь в виду?
Я уже жалела, что открылась ей. Ущемленное достоинство тяжким грузом давило мне на плечи, а понимание, что вскоре мне предстоит сделать признание во время исповеди отцу Бенедикту, лишь усугубляло мое состояние.
– Есть способ встретиться с господином Оуэном.
– Я уже передумала.
– Пожалуй, это и к лучшему, миледи.
Гилье принялась расчесывать и укладывать мои волосы. Я внимательно следила за ее лицом, ожидая, не скажет ли она чего-нибудь еще. Но служанка молчала, занятая хитроумными сетками для укладки волос и длинной вуалью, щедро украшенной лепестками шелковых роз.
– Так что же ты все-таки хотела мне предложить?
– Чтобы вы встретились с ним, изменив внешность, миледи.
– И как ты себе это представляешь? – спросила я пренебрежительно.
Потому что и сама обдумывала такой сценарий, давая волю причудливым, извилистым полетам собственной фантазии, – и неизменно отбрасывала его, как план, который может прийти в голову лишь законченной идиотке. Во мне закипало раздражение, и это не предвещало ничего хорошего.
– Единственный вариант, который я вижу, – это переодеться служанкой и подстеречь Тюдора – он ведь заговаривает со служанками, не так ли? Но как это осуществить? Он наверняка меня узнает. Может быть, встретиться с ним где-нибудь в темном чулане, прикрыв лицо вуалью? И держать язык за зубами, потому что иначе он узнает мой голос? Но даже если мне удастся к нему приблизиться, предварительно тщательно замаскировав свою внешность, что я ему скажу? «Поцелуйте меня, господин Оуэн, поцелуйте поскорей, в противном случае я прямо здесь упаду замертво от невыносимого желания? Ах да, кстати, – на самом деле я королева Екатерина!» – Я натужно засмеялась, но получилось совсем невесело. – Он станет презирать меня за то, что я обманула его, что я такая поверхностная, – хотя это, конечно, правда, – и не умею владеть собой. Более того, я буду выглядеть законченной развратницей, ни больше ни меньше. Мало мне того, что меня уже подозревают в ненасытности и чрезмерной податливости плотским грехам? – Я слишком разволновалась, чтобы продолжать сидеть спокойно, поэтому встала и принялась нервно ходить по комнате, не обращая внимания на болтавшуюся сбоку вуаль, приколотую лишь наполовину.
– Думаю, лорд Глостер так и скажет.
– Разумеется, скажет. И не только Глостер. А что скажут мои придворные дамы? Что вдовствующая королева переодевается кухаркой, чтобы подстеречь в темном уголке несчастного слугу, который этого совсем не хочет? Это будет оскорбительно и для него, и для меня. Я не стану пускаться на обман. И не допущу, чтобы надо мной смеялись.
– Простите, миледи.
Меня тут же охватило раскаяние; я вернулась туда, где осталась стоять Гилье, и взяла ее за запястье.
– Нет. Это я должна извиниться. – Я попыталась улыбнуться. – Моей сварливости и дурному настроению нет оправдания. Обещаю, что сознаюсь в этом на исповеди.
– А вам не все равно, что скажет о вас Беатрис, миледи? – спросила Гилье после неловкой паузы, во время которой мы обе погрузились в размышления.
Я задумалась над этим.
– Вряд ли это имеет для меня значение. Но я не ищу дурной славы.
– А некоторые согласились бы скорее на дурную славу, чем на то, чтобы мерзнуть в одиночестве в холодной постели. Попытайтесь, миледи.
– Не могу.
– Я все устрою. Назначу ему свидание…
– Это невозможно. Забудем этот разговор, Гилье. Мне стыдно.
– Почему женщина должна стыдиться желания, которое вызывает у нее красивый мужчина?
– Тут нечего стыдиться… Однако если красивый мужчина не питает к ней никаких чувств, а по происхождению он гораздо ниже ее, ей остается лишь смириться с неизбежным.
– Но ведь происхождение мужчины никоим образом не влияет на ее любовное томление.
Это утверждение не давало ответа на мою дилемму. «Что мне делать, Мишель?» – мысленно спросила я, но никто мне не ответил. Мне предстояло самостоятельно отыскать выход из немыслимого лабиринта, в который я сама себя загнала.
Ради бога! Я не могу этого сделать!
