Вот что я думаю, не без некоторой обиды, когда устаю. Возможно, женщины быстрее привыкают к новым обстоятельствам, они, в целом, меньше думают и поэтому принимают эти обстоятельства, не оправдывая их. Микеле сорок девять лет, он родился в те времена, когда все было иначе, он все время говорит, что его отец ни за что бы не согласиться показаться на людях с пакетом под мышкой. Риккардо же совершенно такого не стыдится; иногда он сам вызывается мне помочь или сидит со мной на кухне, пока я готовлю или навожу порядок, и мы разговариваем. Между сыном и матерью всегда устанавливается большая степень доверия, чем между матерью и дочерью, хотя, казалось бы, должно быть наоборот. Может, будучи разного пола, они никогда не достигают абсолютной близости, кажется, что они не настолько родственники, скажем так, а потому можно быть искреннее. Женщины знают друг друга слишком хорошо. Неудивительно, что душевное состояние Миреллы глубоко беспокоит меня и совершенно не тревожит ее отца. Риккардо сказал мне, что она часто ходит куда-то с людьми, которые все старше ее, что они посещают бар в какой-то гостинице и выпивают. Я обмолвилась об этом в разговоре с Микеле, но он вечно бросается от одной крайности к другой, в зависимости от настроения: то говорит, что матери все время преувеличивают, что нужно понять молодежь, то – что запрет Миреллу дома. Так что я не осмеливаюсь говорить с ним откровенно, но на меня давит то, что приходится брать всю ответственность исключительно на себя: я боюсь ошибиться. Вчера вечером, чтобы поговорить с ним о Мирелле, я прибегла к уловке: сказала ему, что дочь одной моей коллеги ведет себя так, как я описала, имея в виду, конечно же, поведение нашей дочери. Я спросила, как бы мы поступили в подобном случае, а он ответил, что с нами такого случиться не может, потому что все зависит от того, как детки воспитываются, от тех примеров, которые им подавали; что моя подруга – вдова, и девушка была лишена отцовской опеки, и теперь печальные последствия налицо. Я не решилась признаться ему, что рассказанное как раз таки случилось именно с нами; мне казалось, что это неправда. Я тихонько ответила, прячась за улыбкой: «Конечно, ты прав, но все-таки гипотетически – предположим, что Мирелла начнет вести себя чересчур свободно, станет подолгу где-то задерживаться, а домой будет приходить с таким выражением лица, которое будет меня расстраивать…» Он досадливо перебил меня: «Слышать этого не желаю, даже в шутку». «Ладно, – продолжила я все тем же тоном, – но допустим, она возвращается домой с дорогими подарками от мужчины и, оправдываясь, врет, как в тот вечер, помнишь? Когда она сказала, что пошла в кино с Джованной, а на самом деле ходила танцевать. Представь, что она говорит: хочу жить легкой жизнью, каким угодно образом, любыми средствами…» Микеле ответил, что никогда не позволит ей так говорить у себя дома. Я возразила, что прошло то время, когда отец мог сказать «я не позволю», а дочь должна была подчиниться, потому что он обеспечивал ее питанием, одеждой, жильем; сейчас – хорошо это или плохо, не знаю, – такая девушка, как Мирелла, может ответить: «Уйду из дома и найду работу». Тогда Микеле сказал, что не хочет тратить свое время, слушая эти абсурдные разговоры, что мне, видимо, нечем заняться, раз я пускаюсь в эти гипотезы, у него газета не читана, я никогда не интересуюсь международной повесткой, не отдаю себе отчет, что в мире происходит. Я сказала, что прекрасно отдаю, больше того, что эти проблемы не кажутся мне чуждыми друг другу. Он спросил: «Какая тут связь?» Я не нашлась, что ответить, но именно так чувствовала.