После беседы с Риккардо и Миреллой я решила выждать два или три дня, поразмышлять, стоит ли верить этим сплетням, прежде чем обсудить их с Микеле. Но ночью я не могла уснуть, боялась, что сейчас он проснется, повернется и примется меня укорять, хотя я ничего дурного не сделала. Утром я рано проснулась и на мгновение понадеялась, что все приснилось в кошмарном сне; может быть, так же просыпались после бомбежек те, кто ходил спать в убежище или в чей-то еще дом, потому что тот, который они любили, где жили годами, в котором знали каждый уголок, каждую каморку, – отныне всего лишь груда развалин. Хоть я и совершала те же действия, что и днем раньше, те же, что и всегда, мне казалось, что они необычны; и даже трамвай, старый трамвай, который ходит по нашему району и в который я уже много лет вхожу каждое утро в одно и то же время, казался мне одним из тех трамваев, на которые мы садимся, усталые, приехав на рассвете в незнакомый город, толком не зная, привезут ли они нас туда, куда нам нужно. На работе я сразу же жадно проглядела газету. Думаю, что боялась обнаружить наше имя в какой-нибудь заметке о местных новостях – из-за Миреллы. В криминальной хронике писали о парне, который убил отца, отказавшего ему в небольшой сумме денег, о семнадцатилетней, которая стреляла в жениха, и, наконец, о юной девушке, покончившей с собой. Я не раз читала о подобных случаях, но не задумывалась, что у этих ребят, у этих юных девушек есть матери и отцы, – и не пыталась вообразить, что чувствуют родители, когда им сообщают о таких чудовищных вещах. Возможно, моя способность сострадать притупилась и я даже считала их виновными в том, что плохо воспитали детей, недостаточно заботились о них. Но я-то посвятила своим детям всю жизнь.
Кроме того, должна признаться, у меня ощущение, что я боюсь за свое будущее – еще сильнее, чем за будущее Миреллы. Может, потому, что все еще не могу представить себе, как будет проходить ее жизнь, а моя при этом, как мне кажется, внезапно прервала свой безмятежный ход. Я всегда думала, что Мирелла рано выйдет замуж, потому что она привлекательная девушка, хоть и не богатая; и у нее немедленно родятся дети, которыми, как я предвидела, мне предстоит заниматься. Теперь я начинаю подозревать, что не столько желала ее свадьбы, как того момента, когда родятся эти дети. Мне очень нравятся младенцы, мне нравится сжимать их в объятиях, ласкать, представлять, о чем они думают. Когда дети вырастают и учатся объясняться словами, это уже не то. В последнее время, хотя у меня было много дел и я очень уставала, все равно часто думала, что хотела бы родить еще одного ребенка. Больше того: чем сильнее я уставала или нервничала, тем сильнее желала родить его; но это, разумеется, было бы смехотворно, в моем-то возрасте. Рожать малыша, когда твои дети уже взрослые и у них могут родиться собственные дети, – это никуда не годится. Я утешалась, думая, что скоро у меня будут дети Миреллы. Это одна из первых вещей, о которых я хотела написать, когда начала этот дневник, и потом все время забывала. Поэтому сейчас, когда я узнала, что Мирелла собралась на работу и что она выйдет замуж лишь тогда, когда сочтет это выгодным, мне показалось, будто она совершает плохой поступок скорее по отношению ко мне, чем к самой себе: одним словом, будто она меня надула. В сорок три года, если мы лишаемся всего, чем владеем, слишком сложно вновь начать жить.
И все же бывают моменты, когда такая возможность, напротив, представляется мне исключительно привлекательной. Я вижу себя выходящей из дома, свободной, счастливой, как тем ноябрьским утром, когда казалось, что на дворе все еще лето, и я купила эту тетрадь. Я думаю, что в конце концов все сложится хорошо; у Миреллы будет интересная работа, как у моей подруги Клары, чье имя мы все время читаем в списке кинематографических авторов, потом выйдет за адвоката Кантони или другого столь же богатого человека; Риккардо окончит университет в следующем году, найдет работу и женится на Марине. Он только о ней и думает, мечтает зарабатывать ради нее. Порой он говорит, что хотел бы подарить мне все, что нужно; говорит о шубах, о путешествиях, о домиках на природе, о сказочных вещах, которые он никогда не сможет мне подарить. Но в прошлом году, заработав немного денег частными уроками для двух ребят из начальной школы, он все потратил на Марину, на подарки и кинематограф. Думаю, что, вообще-то, когда дети покинут наш дом, Микеле и я испытаем своего рода облегчение. Микеле теперь достаточно зарабатывает, он очень доволен: когда он звонит мне из банка и быстро-быстро говорит, ссылаясь на то, что очень занят, его голос кажется помолодевшим: кажется, еще немного – и я услышу пламенные речи былых времен. Будь мы одни, то могли бы даже совершить небольшое путешествие, мы ведь давно об этом мечтаем, он говорит, что хотел бы поехать в Милан, чтобы увидеть, как его отстроили после войны. Ну а я хотела бы в Венецию, где мы провели наш медовый месяц.