— Нет. Это не главное. Если бы от моей репутации не зависело благополучие других людей, я бы и словом не обмолвился. Я был зол, потому что ты лгала мне. Неужели после стольких лет, которые мы прожили как одна семья, я не заслужил твоего доверия?
Мадлен закрыла глаза. Ложь была наихудшим ее проступком. Ей было очень стыдно. Она врала не потому, что не доверяла им. Просто желание играть в театре затмило все остальное.
— Мне очень жаль, Алекс.
— Мне тоже, — сказал он, отпуская ее руку. — Я просто хочу, чтобы ты поняла: я сержусь не потому, что ты играла в театре, а потому что ничего не сказала мне, потому что врала всем нам. Вчера я видел тебя на сцене: ты действительно очень хорошая актриса.
Она сдержанно кивнула, принимая комплимент, но сказать ей было нечего, поэтому она развернулась и медленно пошла к дому. Алекс позволил ей уйти.
Чтобы избежать встречи с Эмили, Мадлен поднялась по черной лестнице. На душе снова стало неспокойно и тоскливо. Она не знала, правильно ли поступила, отказав Фергюсону, и переживала из-за отношений с родными. Она не сможет все время прятаться, ей не избежать ни откровенного разговора с тетей и кузиной, ни повторного предложения Фергюсона, но пока она не готова ни к первому, ни ко второму.
В этот миг, раздавленная предательством, которое уже пережила, и страхом в будущем оказаться с разбитым сердцем, она не знала, что ей делать. Ей так не хватало уверенности в себе и понимания, что же творится в ее собственном сердце.
Фергюсону не хотелось возвращаться в Ротвел Хаус. В основном из-за сестер. Он был бы счастлив, если бы сегодня его оставили в покое. Ему нужно было подумать, и лучше в тишине своего кабинета, а не в клубе, который напоминал скорее змеиное гнездо, нежели место для размышлений. Но его планам не суждено было сбыться. Едва он переступил порог особняка, дворецкий поспешил сообщить, что Элли, Кейт и Мэри ожидают его в гостиной.
Больше всего Фергюсона удивило то, что его хотела видеть Элли. Кейт и Мэри относились к нему если не с враждебностью, то с нескрываемым презрением. Но у Элли было гораздо больше причин избегать встреч с ним. Он приказал дворецкому принести чай в кабинет и пригласить туда девушек. Этикет требовал, чтобы Фергюсон сам вышел к дамам, и он понимал, что это приглашение будет расценено как оскорбление. Неважно. Если разговор обернется очередным скандалом, лучше быть поближе к графину с бренди.
В кабинете он сел за массивный стол отца. Вернее, сел за свой стол — очевидно, потребуется несколько лет, чтобы к этому привыкнуть, — и провел рукой по прохладной дубовой столешнице. Интересно, где росло это дерево? В детстве стол казался невероятно огромным и очень нравился ему, особенно когда отец позволял забираться себе на колени и просматривать вместе с ним почту. Может, ему стоит заказать другой стол — как знак его нового высокого статуса? Или лучше оставить этот, который — вместе с титулом — достался ему в наследство?
Фергюсон поморщился. Снова неприятные мысли не давали ему покоя. Это всего лишь мебель, через нее не передаются человеческие качества. К тому же стол годился для особого рода развлечений. Он представил, как на нем выглядела бы Мадлен — лежа с распущенными волосами или стоя на коленях и с его членом во рту. Но об этом сейчас, определенно, не следовало думать. Момент, когда его фантазии могли бы осуществиться, был весьма далек. Важнее сейчас было не спугнуть ее. А для начала ему предстоит помириться с сестрами или хотя бы спокойно поговорить с ними. Он не ждал, что они простят его, но было бы неплохо, если бы они перестали каждый вечер запираться в своих комнатах, обрекая его на тоскливые ужины в одиночестве. Он чувствовал себя прокаженным.
Появился лакей с тележкой, на которой стоял поднос с принадлежностями для чаепития. Он осторожно поставил поднос на столик рядом с креслами, стараясь держаться так, чтобы не наступать на новый персидский ковер в центре комнаты. Обстановка кабинета осталась прежней, но ковры заменили. Фергюсон был рад этому: знакомые до боли узоры живо напоминали ему о бесконечных ссорах с отцом. Щепетильность лакея позабавила его (в этом, как в капле воды, отражалась сущность их взаимоотношений): вещь, казавшуюся слуге чрезвычайно ценной, герцог считал ничего не стоящей. Лакей поклонился и поспешно вышел. Все слуги старались побыстрее покинуть кабинет. Может, они считали, что он недостоин занимать место хозяина, или боялись, что он такой же тиран, как его отец? Или они просто настолько привыкли бояться, что это стало нормой их жизни? По крайней мере Беррингс сумел справиться со страхом и спокойно разговаривал с молодым герцогом.
Фергюсон нервно барабанил пальцами по столу. В Лондоне даже в собственном доме он чувствовал себя чужаком.
