Он сонно приоткрыл глаза и захлопал ресницами, отгоняя остатки сна. Лениво потянулся, обвёл взглядом комнату и больше не шевелился, приковав взор к мерно вздымающейся от дыхания ветерка шторе.
Время остановилось. Его не существовало. Он стал неподвижным объектом, и объятый сном мир вокруг него тоже был недвижен. Он больше не видел закономерностей происходящего, потому что все образы вокруг него были однообразны — однообразное колыхание шторы, однообразное кружение пылинок, монотонный свет. Для неподвижных объектов времени не существует. Время измеряется изменениями в окружающей среде. Если всё вокруг остаётся неизменно, не на чем проследить влияние минут. Времени не существует.
Он неожиданно для себя понял, что больше не хочет никуда торопиться. Он не видел смысла в своей спешке. Он хотел остановиться, замереть, слиться воедино с этим недвижным миром.
Раньше смыслом его действий было подчинение приказу его Фриции. Позже — стремление спасти свою родину, узнав правду. Теперь всё было по-иному. Сперва он разочаровался в политике своей госпожи, затем — в поддержке либерально настроенной Серой Лиги. Его Фриция заблуждалась, Серая Лига же тоже шла по пути ошибок. И, казалось, война между этими двумя мирами — парламентом Верслибра и Серой Лигой — была неизбежна. Он сам не знал, кому теперь верить. Действия Фриции были чересчур опрометчивы, её вело вперёд отчаяние, в которое загнала её Серая Лига, и желание воздействовать на врага силовым методом военного вмешательства. Серая Лига считала Фрицию и весь Верслибр своими главными врагами и тоже была готова дать волю кулакам. А ведь он просто хотел мира! Неужели без войн и военных конфликтов немыслима полноценная жизнь государства?
Но ему вдруг стало всё равно. Если так хотят, пусть воюют, если хотят, пусть мирятся. Если выберут мир, им же лучше. Если войну, то пусть победит сильнейший. Кто способен доказать, что сильней, тот и прав. Справедливость на стороне победителя. Возможно, если две протестующие стороны перебьют друг друга, на территории Короткоморых, наконец, возродиться спокойствие. Минус на минус даст плюс. Разве мир на всей территории его родной земли не стоит того, чтобы яро за него сражаться?
«Скрестим мечи за утопию, — ухмыльнулся он про себя. — Главное, чтобы меня это не касалось.»
Пусть делают то, что им покажется правильней, главное, чтобы его оставили в покое. Ему так всё это надоело. Райпур, сделай то, Райпур, сделай сё. А кто, в конце концов, учитывал его собственное мнение? А ему это всё надо?
Он лениво перевернулся на другой бок, закрывая рукой глаза от солнечного света, и тут взгляд его упал на потрёпанную книгу в болотисто-зелёной обложке. «Как прячут от нас историю и кому это выгодно». Он нахмурился, что-то невнятно пробормотал под нос, и тут же, вытянув руку, схватил книгу и прижал её к себе. Книга ещё хранила запах старых чернил и переработанной древесины. Она была такой мягкой на ощупь и лёгкой, если взвесить её в руке. Когда-то точно так же сжимал её в лапах неизвестный автор. Точнее, авторша. Кошка. Как, верно, несчастна в своё время она была, коль вместо того, чтобы, как все другие кошки, грезить о котах, дворцах, сладкой жизни, решила разбираться в таких абстрактных вещах, как политика, религия, история. Что должно было происходить в её голове, что ей удалось создать теорию классификации правды, теорию божественной составляющей энергии, теорию Солнечной Параллели.
«Солнечная Параллель…. Человек, прямо тебе пропорциональный… Прямая, параллельная твоей прямой…»
А что, если та кошка, что создала эту книгу, этот великий шифр, и есть его Солнечная Параллель? Нет, быть такого не может. Их ход мыслей не одинаков, и действия, вероятно, расходятся. Он просто перенял от неё часть опыта, вот и всё. Наверное, его Параллель какой-нибудь заурядный генерал земли Длинномордых, для которого святая святых — чужой приказ. И таких заурядных генералов в мире сотни. Он просто один из многих. Он такой же как все. Нет смысла стремиться продолжать это дело дальше. Пусть этим займутся остальные. Ему всё равно. Он разочаровался в этом мире.
Райпур поднялся и отряхнулся, всё ещё сжимая в руке книгу. Затем, скрепя сердце, подошёл к столу, зажёг свечку. Плотнее задёрнул шторы. Пламя отсветами заплясало на стенах. Он открыл ящик с бумагами свободной рукой, второй отодвинул книгу на край стола. Подбросил в огонь пустых листков, на которых когда-то могли бы возникнуть новые тексты. Огненный шар вокруг свечки всё возрастал, тлеющие бумаги упали на стол, разгораясь всё ярче и ярче. Он нахмурился, вздохнул, сжал руку в кулак. Затем поднял книгу над собой и смерил её долгим, строгим взглядом.
