– А я, ваша светлость, – спокойно констатировала она, – могу быть чрезвычайно упряма.
– Значит, мы оба предупреждены, – заключил Энтони, всё ещё улыбаясь, и поклонился ей. Затем развернулся и вышел.
И ещё долго после ухода герцога Дафна была полна тем наслаждением, что подарила ей его улыбка, вкупе с остро-сладкой болью воспоминаний. Точно также он смотрел на неё в их первую встречу.
Тогда она ждала герцога в приёмной, богатая обстановка которой внушала благоговение и трепет. Дафна никак не могла поверить, что здесь и правда кто-то живет. «Тремор-холл, – подумала она, – не дом. Это самый настоящий дворец».
Дафна помнила, как подпрыгнула, когда огромные парадные двери захлопнулись с громким стуком. Цоканье мужских каблуков по мраморному полу где-то совсем рядом с приемной пробудило в ней отвратительный клубок ужаса и страха – страха перед одиночеством, нищетой и безысходностью. За несколько бесконечно долгих секунд, пока шаги приближались, тысяча вопросов пронеслась у нее в голове. Что, если герцог откажет ей? Что, если выгонит? Что она станет делать, если не сможет убедить вельможу нанять её вместо отца?
В эту секунду дверь распахнулась, и в комнату вошёл герцог. Дафна застыла на месте. Он оказался самым красивым мужчиной из всех, кого ей раньше доводилось видеть: с тёмными вьющимися волосами, с обрамлёнными густыми ресницами карими глазами и сердито сжатыми губами. Но эти мальчишеские черты были почти незаметны из-за других особенностей его облика. В его худых щеках и четко очерченных скулах, удлинённом орлином носе и суровом подбородке не было ничего мягкого или мальчишеского. Едва взглянув на него, Дафна поняла, что этот человек – владыка всего, на что падёт его взор. Если Тремор-холл был дворцом, то сейчас перед ней стоял его господин.
Герцог оказался выше Дафны почти на целую голову. В своих чёрных сапогах для верховой езды, бриджах из буйволиной кожи, синем бархатном сюртуке и безукоризненно белой льняной рубашке – плечи его были столь широки, что закрывали собою дверной проём – герцог ни капельки не походил на её прежних знакомых. Дафна, за свою жизнь привыкшая к исхудавшим оборванным арабам, которые выглядели значительно старше своих лет, не встречала никого, подобного герцогу Тремору. Его мощное сложение и манера держать себя говорили о силе, энергичности и властности.
Герцог направился к ней, и Дафна заставила себя сидеть смирно.
– Что ж, – произнёс он обманчиво тихим голосом, – дочь сэра Генри, не так ли? Где ваш отец, мисс Уэйд?
Каким-то чудом Дафне удалось связно объяснить, что произошло и почему она оказалась в Тремор-холле одна, без отца, а также изложить причины, по которым его светлости в сложившейся ситуации следует нанять именно её. Даже сейчас Дафна не понимала, как справилась, ведь пока она говорила, герцог смотрел на неё, высокомерно прищурившись, и ей казалось, что её того и гляди вышвырнут из дворца.
Тремор подверг посетительницу долгому пристальному осмотру, очевидно, гадая, насколько обоснованным были её заявления о собственных знаниях. Казалось, его недоверие можно было потрогать руками. И кто бы осудил его за эти сомнения? Дафна самоуверенно утверждала, что является непревзойдённым знатоком в вопросах антиквариата и реставрации предметов старины и что лучшего специалиста ему не сыскать. Герцог имел право на скепсис.
Но в конце концов он не выгнал её.
– Вы приняты, мисс Уэйд, – протягивая руку, сказал он.
Преисполненная благодарности за возможность показать себя и облегчения от того, что ей не отказали, Дафна пожала большую руку, подняла глаза и увидела, что он улыбается.
Эта улыбка, тёплая, словно солнечный свет, превратила герцога из высокомерного вельможи в обаятельного мужчину. Эта улыбка лишила её дара речи, едва не заставила колени подогнуться, а сердце в груди – застучать от невообразимой смеси всех, когда-либо испытанных ею, чувств. Чувств, среди которых не было страха, что преследовал и мучил ее последние несколько месяцев.
Её страх исчез. «С ним, – подумала Дафна, – нет причин бояться». Она в безопасности. Она снова обрела своё место в этом мире. Именно в эту секунду Дафна и влюбилась в герцога Тремора.
Но теперь она мудрее, чем была пять месяцев назад, и эхо страстного влечения, признательности и восторженного поклонения исчезло, будто огонек свечи, которой дали столь недолго гореть, а потом задули. Какой же глупой она была!
Дафна вернулась к работе. Она говорила себе, что неважно, сколь убедителен будет герцог, ведь она всё равно уедет. Ему больше не под силу заставить её растечься лужицей у его ног одной лишь силой своей улыбки. Власть, которой Энтони обладал над нею, была у него лишь потому, что он владел её сердцем. Теперь этой власти не осталось и в помине. Чтобы он ни предпринял, ничто не заставит её задержаться в поместье после первого декабря. Решительно ничто на свете!
***
