Я смотрю на картину Моне, криво висящую на стене за спиной у доктора Вагнера. Мне знакома эта картина, хотя я не могу вспомнить, как она называется. Наверное, что-то вроде «Голубой мост над кувшинками», потому что именно это на картине и изображено. Красивая картина. С койки мне виден изгиб моста над цветами в воде. Но я знаю, что, если взглянуть на картину с другого ракурса, она будет выглядеть иначе. Линии моста будут не столь изящны. Кувшинки превратятся в бесформенные пятна краски. Вблизи картина наверняка будет уродлива.
Так часто бывает. Чем ближе ты оказываешься к чему-то красивому, тем отвратительней оно кажется.
Совсем как Бартоломью.
– Вы почувствовали опасность и скрылись, – подытоживает доктор.
– Убежала, – поправляю я.
– Что подтолкнуло вас к этому решению?
Я снова опускаюсь на подушки. Придется все ему рассказать, хотя, возможно, это и не лучшая идея. Но доверие в данном случае ни при чем. С каждой минутой я все сильнее убеждаюсь, что доктор Вагнер действительно хочет мне помочь.
Вопрос не в том, что ему рассказать.
А в том, поверит ли он в то, что я расскажу.
– Бартоломью – как дом с привидениями. Но вместо привидений – прошлое. Там произошло столько ужасного. Столько трагедий. Они переполняют это здание.
Доктор Вагнер приподнимает брови.
– Переполняют?
– Как дым, – отвечаю я. – И я вдохнула этого дыма.
Я просыпаюсь в семь с небольшим из-за того же самого звука, который слышала прошлой ночью.
Звук, не похожий на звук.
На этот раз я уверена, что в квартире никого нет, но мне все равно любопытно, что же это такое. В любом доме есть свои собственные звуки. Скрипучие ступени, гудящие холодильники, звенящие от ветра оконные рамы. Главное – понять, откуда берется этот звук, и он больше не будет тебя беспокоить.
Так что я вылезаю из постели, дрожа от холода – окна пришлось оставить открытыми на всю ночь. Из-за пожара квартира пропахла дымом, будто в ней выкурили пачку сигарет.
Я шлепаю вниз по лестнице, босиком, в одной только ночной рубашке, и периодически прислушиваюсь – прислушиваюсь изо всех сил к происходящему в квартире. Я слышу много разных звуков, но ничего, похожего на тот самый. Тот звук куда-то пропал.
На кухне надрывается забытый на столешнице телефон – рингтон означает, что звонит Хлоя. Это внушает тревогу, потому что мы еще в колледже договорились – никаких звонков до утреннего кофе.
– Я еще не пила кофе, – говорю я, отвечая на звонок.
– После пожара можно сделать исключение, – отвечает Хлоя. – Ты в порядке?
– Да, я не пострадала.
Огонь не продвинулся дальше квартиры 7С, где живет мистер Леонард. Как выяснилось, у него снова участилось сердцебиение. Но вместо того, чтобы вызвать скорую, как настоятельно советовал ему Ник, мистер Леонард решил, что все пройдет само. Поздно вечером, когда он готовил себе ужин, у него случился инфаркт. Уже четвертый.
В этот момент он держал в руках прихватку, которую тут же выронил. Та упала прямо на плиту и мгновенно загорелась. Огонь распространился по всей кухне, пока мистер Леонард пытался доползти до двери, чтобы позвать на помощь. Открыв дверь, он тут же потерял сознание, и сквозняк начал раздувать пламя и разносить дым по всему зданию.
Пожарных вызвала Лесли Эвелин, тоже живущая на седьмом этаже. Она почуяла запах гари, вышла на лестницу и увидела дым, валивший из открытой двери мистера Леонарда. Благодаря быстроте ее реакции здание почти не пострадало. Только небольшой ущерб от воды в холле седьмого этажа и следы дыма на стенах седьмого, восьмого и девятого этажей.
Я узнала все это, когда жильцам разрешили вернуться в свои квартиры, через два часа после пожара. Поскольку в лифт влезает не больше двух человек, а подниматься по лестнице никто не хотел, в лобби завязался оживленный разговор. Я не знала почти никого в той толпе. Из всех присутствующих только я, Дилан и Ник были младше шестидесяти.
– Я имею в виду, эмоционально, – говорит Хлоя.
Тут все несколько сложней. У меня было время успокоиться, но легкая тревога не желает меня отпускать – совсем как дым, не до конца выветрившийся из квартиры.
– Это было тяжело, – говорю я. – И страшно. Я плохо спала, но все в норме. С моими родителями все было совсем иначе. Кстати, как ты узнала про пожар?
– Из газеты, – говорит Хлоя. – На первой полосе твоя фотка.
У меня вырывается стон.
– Насколько паршиво я выгляжу?
– Как трубочист из «Мэри Поппинс». – Я слышу стук клавиш и клик мыши. – Проверь почту.
Мой телефон вибрирует. Я открываю письмо и вижу обложку одного из городских таблоидов. Две трети страницы занимает фотография, сделанная в тот самый момент, когда мы с Гретой и Руфусом вышли из дверей Бартоломью. То еще зрелище. Я по-прежнему в мятых джинсах и блузке, которые не снимала весь день, а Грета одета в ночную рубашку. На лицах у нас осталась копоть. Грета успела опустить свою бандану, обнажив участок белой кожи от носа до подбородка. А на Руфусе красуется ошейник, надо полагать, с настоящими бриллиантами. Мы словно статисты из трех разных фильмов.
– Кто эта женщина с банданой? – спрашивает Хлоя.
