Я тяжело сутулюсь – все мое тело будто онемело. «Внезапный сон» Греты в моем исполнении. Я не ощущаю особой грусти – только привычное тихое горе. Я привыкла жить с ним. Разговор с Гретой не умаляет его и не увеличивает. Оно просто остается со мной.
– Спасибо, что поделилась своей историей, – говорит Грета.
– Теперь вы знаете, почему я предпочитаю выдумки, а не реальность.
– Не могу тебя винить, – отвечает Грета. – И я понимаю, почему ты так настойчиво ищешь Ингрид.
– Без особых успехов.
– Будь я азартной женщиной – а я ничуть не азартна, – то поставила бы на то, что Ингрид сбежала в объятья молодого человека, – говорит Грета. – Или девушки. Я никого не сужу за их любовные влечения.
Неудивительно слышать это от автора романа, завоевавшего сердце нескольких поколений девочек-подростков. Мне хотелось бы верить, что Ингрид счастлива и в безопасности, но пока что все, что мне удалось выяснить, говорит об обратном.
– Я не могу отделаться от ощущения, что она попала в беду, – говорю я. – Она говорила мне, что ей некуда идти.
– Если ты думаешь, что случилось что-то плохое, почему не обратишься в полицию?
– Я звонила. Ничего не вышло. Мне сказали, что этого недостаточно.
Грета сочувственно вздыхает:
– На твоем месте я бы обзвонила ближайшие больницы. Может быть, с ней произошел несчастный случай. Если там ее не окажется, просто поброди по округе. Если ей некуда идти, возможно, она очутилась на улице. Я понимаю, тяжело думать, что твоя подруга могла стать бездомной, но ты не думала проверить ближайшие приюты?
– Думаете, стоит?
– Лишним уж точно не будет, – уверенно кивает Грета. – Возможно, Ингрид все это время скрывалась прямо у нас под носом.
Ближайший приют для бездомных женщин нашелся в двадцати кварталах к югу и двух кварталах к западу от ресторана. Убедившись, что Грета сможет сама вернуться в Бартоломью, я направляюсь в приют в слабой надежде, что Ингрид действительно могла оказаться там.
Здание приюта переживает не лучшие времена. Оно выстроено из коричневого кирпича. Окна затемнены. Справа над дверью сохранились отпечатки букв, свидетельствующие, что когда-то здесь располагалось отделение Юношеской христианской ассоциации. У входа курят несколько женщин. Они недоверчиво поглядывают на меня, когда я подхожу ближе. Безмолвно дают мне понять то, что я знаю и так.
Мне здесь не место, как и в Бартоломью.
Кажется, у меня нигде нет своего места. Я словно застряла между миров. И все же я приближаюсь к женщинам и улыбаюсь, стараясь не показывать своего страха. Потом меня охватывает чувство вины. У меня куда больше общего с ними, чем с жильцами Бартоломью.
Я достаю из кармана телефон и показываю им селфи, которое мы с Ингрид сделали в Центральном парке.
– Вы не видели эту девушку?
На вопрос реагирует только одна из женщин. Она смотрит на фотографию цепким взглядом и кусает изнутри свою худую щеку. Но голос у нее оказывается на удивление мягким. Я думала, что будет таким же жестким, как она сама.
– Нет, мэм, не видела. Здесь ее не было.
Похоже, в этой группе она предводительница, потому что по ее сигналу другие женщины тоже переводят взгляд на фотографию. Они качают головами, что-то бормочут и отворачиваются.
– Ясно, – говорю я. – Спасибо за помощь.
Под их пристальными взорами я захожу внутрь приюта. За дверью меня встречает пустая приемная и стойка администратора за потертым пуленепробиваемым стеклом. По другую сторону стекла сидит пухлая женщина, глядящая на меня с той же неприязнью, что и курильщицы.
– Простите, – обращаюсь я к ней, – вы не могли бы мне помочь?
– Негде переночевать?
– Нет, я просто ищу кое-кого, – отвечаю я. – Подругу.
– Если она младше двадцати одного, то она в другом отделении.
– Старше, – говорю я.
– Если она беременна или у нее есть дети, она может быть в одном из семейных отделений, – добавляет женщина. – Еще есть специальные отделения для жертв домашнего насилия. Если она уже давно живет на улице, то могла обратиться в наш профилактический центр.
Я слегка отшатываюсь, ошарашенная не только количеством вариантов, но и тем, что все они кому-то жизненно необходимы. Мне действительно повезло найти квартиру в Бартоломью. Но я боюсь думать о том, что ждет меня в будущем.
– Детей нет, – говорю я. – Семьи тоже нет. С насилием не сталкивалась.
Эта мысль оглушает меня, словно радио, включенное на полную громкость. Ингрид не упоминала ничего подобного, но это еще не значит, что она действительно не подвергалась насилию. Я вспоминаю про ее бесконечные переезды, а затем про пистолет – возможно, она решила, что ей больше некуда бежать.
– Тогда она могла прийти сюда, – говорит женщина.
Я прижимаю телефон к стеклу, показывая ей фото. Женщина пару секунд рассматривает его, потом качает головой:
– Не припоминаю, милочка. Но я работаю только в дневную смену. Основной поток приходит позже.
– Можно поговорить с кем-нибудь, кто бывает здесь по ночам? Может, кто-то из них ее видел.
Женщина указывает на двустворчатую дверь напротив стойки.
– Кое-кто из ночных еще здесь. Можете взглянуть.
