Как бы я ни переживала из-за того, что покидаю их и все это, возможно, скоро закончится, я знаю, что для ребят важно сделать это, и сделать правильно. Ведь если Илья придет за ними раньше, чем они смогут до него добраться, это может обернуться неприятностями. Их трое, и я уверена, они хорошо сражаются вместе… но все же.
Не хочу, чтобы кто-нибудь из них пострадал.
Я, со своей стороны, стараюсь не думать слишком много. Какое-то время я провожу в комнате Рэнсома, зависая в телефоне, затем разыскиваю свою одежду и другие вещи, которые раскиданы по всему помещению склада.
Позже днем я принимаю душ в их ванной, пробегаюсь пальцами по их вещам на полках, отмечая мелочи, которые выделяют каждого из них, будто пытаюсь сохранить воспоминания в памяти. Время с ними было хаотичным и странным, и я не могу отрицать – какая-то часть меня беспокоится, что когда я вернусь к своей обычной жизни, то вдруг осознаю, что все это был сон или типа того.
Раньше мне показалось бы благословением обнаружить, что это был какой-то ночной кошмар, от которого я смогла проснуться. Словно этих событий никогда и не было. Но теперь…
Теперь я думаю, что буду скучать по ним. Скучать по этому времени.
Я одета и, обсыхая после душа, сижу, скрестив ноги, на кровати Рэнсома, когда он просовывает голову в комнату. Сейчас уже ранний вечер, и мой желудок урчит, напоминая, что после сэндвича с бананом и арахисовым маслом я съела на обед только яблоко, так как не хотела беспокоить Мэлиса и Рэнсома, которые большую часть дня трудились на кухне.
Рэнсом улыбается, услышав урчание, и, приподняв бровь, бросает взгляд на мой живот.
– Эй, ты только глянь. Как раз вовремя, – говорит он. – Мы заказали кучу еды, чтобы отпраздновать.
– Что празднуем? – спрашиваю я, поднимаясь, чтобы последовать за ним вниз.
– Мы добыли имя и теперь разрабатываем план, как убрать Илью, – отвечает он. – Это достаточная причина.
Мы заходим на кухню, и от запаха еды живот урчит еще громче. На столешницах разложено огромное количество блюд, и по их разнообразным ароматам я догадываюсь, что они из моего любимого индийского ресторана: большое блюдо с самосой [2], контейнеры с тикка масалой [3], кормой [4] и курицей в масле, а также целая тарелка с чесночным нааном [5]. От одного взгляда на все это у меня слюнки текут, и я бросаю взгляд на Виктора, понимая, что, скорее всего, выбирал он.
Он единственный, кто знает обо мне все. Думаю, он видел, как я заказывала еду в этом заведении, когда наблюдал за мной по камерам. В последний раз я делала это в тот вечер, когда наконец решила начать тратить их деньги. Помню, как убеждала себя, что заслужила удовольствие после всего, через что эти люди заставили меня пройти.
Каким-то странным образом кажется уместным, что именно эта еда сейчас стоит на столе.
По какой-то причине меня даже не пугает и не злит мысль о том, что Виктор шпионил за мной, чтобы узнать, какую еду я люблю. Это почти… мило, в каком-то чудаковатом смысле.
Очень по-викторовски, если можно так сказать.
– Хватит пялиться, – ворчит Мэлис, отодвигая для меня стул. – Садись и ешь. А то остынет.
– Хорошо, – говорю я, улыбаясь и занимая свое место.
Виктор раздает тарелки, и мы накладываем на них еду – зачерпываем рис из большого контейнера в центре стола, затем добавляем разные виды карри и берем наан.
Все пахнет изумительно, и я с удовольствием набрасываюсь на еду, издавая тихие звуки наслаждения от пряного, пикантного вкуса.
Пока мы едим, я ловлю себя на том, что оглядываю стол, наблюдая за каждым из парней, непринужденно болтающих между собой. Я отчетливо представляю, как они втроем ели так раньше. Может, не эти блюда, конечно, а заказывали пиццу или что-то в этом роде, передавали коробку по кругу и наполняли тарелки.
Как единое целое.
Как
Вик сказал, что лучше быть одному, чем с кем-то, кто может причинить тебе боль, и, услышав историю Мэлиса об их отце, я поняла почему. Но, по правде говоря, я не думаю, что ему когда-нибудь придется остаться одному – по крайней мере, до тех пор, пока двое парней, сидящих напротив него за столом, все еще живы. Они прикроют его спину, несмотря ни на что. Увы, немногим так везет.
Братья очень разные, но эти различия, кажется, только сближают их, а не отдаляют друг от друга.
Я наблюдаю, как Виктор аккуратно выкладывает на тарелку маленькие кучки карри, раскладывая их отдельно друг от друга и используя наан, чтобы не испачкать пальцы. Рэнсом просто наваливает еду, не обращая внимания, соприкасается ли корма с тикка масалой. У Мэлиса в руке самоса, и он макает ее в соус, который, как я знаю, безумно острый, затем откусывает кусочек и даже не морщится.
Рэнсом тянется за добавкой курицы в масле, и немного соуса попадает между его тарелкой и контейнером на столе.
– Обязательно так делать? – морщится Вик, прожевывая и проглатывая свой аккуратный кусочек.
– Ага. Еще как, – отвечает Рэнсом, но сам с улыбкой наводит порядок. – Ты же знаешь, я из нас самый неряшливый.
– Нет, это не так, – возражает Вик. – Мэлис – самый неряшливый.
