– Отвали, – ворчит Мэлис, но в его голосе нет злобы.
– А ты знаешь, так и есть. Он тот еще неряха, – говорит Рэнсом, глядя на меня, и в его голубых, как океан, глазах пляшет веселье. – Когда мы росли, у нас дома висела его фотография. Это была любимая фотография мамы.
– Заткнись на хрен, Рэнсом.
Но, конечно, Рэнсом ни хрена не затыкается. Он просто невинно улыбается своему брату.
– На той фотографии он весь в пудинге. Как будто он просто сунул руки в миску и решил размазать его по щекам.
Рэнсом визуализирует это движение, опуская руки в невидимую миску с пудингом, а затем вытирает ими лицо.
Я не могу сдержать смех, вырывающийся из груди. Трудно соотнести это с нынешним образом Мэлиса, и я могу только представить, каким милым он, должно быть, был тогда.
Даже Вик слегка улыбается, чуть-чуть приподнимая уголки рта.
– Тогда ему очень нравился пудинг, – тихо говорит он, глядя на меня.
– И что? Эта хрень вкусной была, вот и все, – пожимает плечами Мэлис. – Но раз уж мы тут всякое постыдное дерьмо перебираем, то спроси Рэнсома о его первом свидании.
Радостное выражение на лице Рэнсома немного увядает, и он качает головой.
– Не-а. Об этом нам говорить не обязательно.
– А я вот думаю, что обязательно, – возражает Мэлис, резко ухмыляясь. – Ты же хотел покопаться в прошлом. Вик, окажи мне честь.
Я почти ожидаю, что Виктор откажется, но вместо этого он сразу вступает в разговор.
– Рэнсому было двенадцать, – начинает он.
– Тринадцать! – перебивает Рэнсом.
Виктор бросает на него быстрый взгляд.
– Рэнсому было двенадцать, – повторяет он, и я определенно верю, что из них двоих Виктор лучше помнит точный возраст. – И он влюбился. Ее звали Никкола, и «волосы ее были как атласная наволочка».
– Иисусе, – стонет Рэнсом. – Стоит провести одно сравнение, и оно преследует тебя всю твою гребаную жизнь. – Он вскидывает руки, словно защищаясь. – Это была самая мягкая вещь в нашем доме, понимаешь? Я понятия не имел, с чем еще сравнить.
Я смеюсь и протягиваю руку, похлопывая его по плечу.
– Очень поэтично.
Вик рассказывает остальную часть истории, как Рэнсом пригласил эту девочку пойти с ним в кино, но не подумал о транспорте, поэтому в итоге они прошли четыре мили под дождем и полностью пропустили фильм.
– Ее отец забрал ее из кинотеатра, а Рэнсома оставил там, – заканчивает он.
После еще нескольких историй с едой почти покончено, все сыты и довольны.
Рэнсом достает виски, и мы передаем его по кругу, продолжая болтать. Напиток обжигает, и от нескольких глотков у меня слегка кружится голова, но в то же время это приятно.
Я никогда раньше не делала ничего подобного – не сидела просто так, не рассказывала байки и не пила. Самым близким к этому событию была вечеринка братства, и мне даже не хочется думать о том, чем она для меня закончилась.
После полноценной уборки – к большому удовольствию Вика, – мы покидаем кухню и устраиваемся в гостиной. Виски у нас с собой, и мы продолжаем передавать его по кругу, пьем прямо из бутылки. Даже Виктор делает пару глотков, хотя перед каждым нервно протирает горлышко и морщится.
С каждым глотком мне становится немного теплее, я ощущаю себя более расслабленной. Чувствую, что захмелела, хотя это не только из-за алкоголя. Это из-за атмосферы в комнате. Из-за того, как Рэнсом наклоняется чуть ближе, чем нужно, когда протягивает мне бутылку, – его пальцы касаются моих, и по моей руке пробегают искры. Из-за того, как низко звучит голос Мэлиса, когда он говорит и когда смеется. Из-за того, как Виктор наблюдает за мной, поглядывая в мою сторону всякий раз, когда я подношу бутылку к губам, упиваясь этим зрелищем точно так же, как я упиваюсь виски.
Когда парни, наконец, перестают рассказывать друг о друге постыдные истории, разговор заходит о татуировках.
– Помнишь первую татушку Мэлиса? – спрашивает Рэнсом.
– Те отвратительные потыкушки, который он делал у себя в спальне? – фыркает Вик. – Как такое забыть? Мы были уверены, что у него будет инфекция. Тату была красной и уродливой несколько дней подряд, и только потом, наконец, начала заживать.
Мэлис хмыкает.
– Все было не так уж плохо. Я тогда просто криворукий был в этом плане. Но все в итоге вышло как надо.
– И ты стал лучше, – говорю я прежде, чем успеваю одуматься.
Они все поворачиваются, смотрят на меня, и я слегка краснею, но не знаю, от смущения это или от выпивки. В любом случае, я права. Помню, как Мэлис работал на днях над своей татуировкой, какой твердой была его рука и как он даже ни разу не вздрогнул от боли.
– Да, – наконец соглашается он. – Стал.
– Теперь он, твою мать, весь в них, – говорит Рэнсом. – Я имею в виду, у нас у всех они есть, но не как у Мэла.
Я уже видела Мэлиса обнаженным раньше и помню татуировки, покрывавшие его руки и спину, грудь и ноги. С тех пор я видела также кое-какие из татушек Рэнсома, но у Виктора – ничего.
– Сколько татуировок у каждого из вас? – спрашиваю я, выпрямляясь на стуле.
