— В отставку? Да тебе до пенсии осталось всего ничего!.. — возмущённо задрожал голос властного родителя, но тот же голос через мгновение стал умолять: — Пожалуйста, Пашенька… Как же ты не понимаешь, что делаешь со мной! Ты же меня по живому режешь!
— Не знаю, какое объяснение тебе надо придумать, чтобы получить моё прощение.
— А я и не прошу прощения! — твёрдо заявила женщина, хотя побледнела ещё сильнее. — Мне всего лишь надо, чтобы ты понял!
— Опять — мне надо! Мне надо! — взмахнул в ярости руками Павел. — Всю жизнь — мне надо! Ты только о себе и говоришь!
А внучка и дочка, из-за которой разгорелось столько битв, безмолвно стояла, прижавшись к косяку двери. Она слушала и слушала бесконечные выяснения отношений между отцом и бабушкой, и смутно вспоминала, как когда-то в детстве что-то похожее уже происходило. Она хорошо понимала, это не её история, не её вина и не ей судить, кто прав, кто виноват. Позже, когда они оба остынут, она постарается их примирить, но… всё равно уедет в Москву.
Маша тихо ушла. Она села на пороге и осмотрела воспрявший после дождя палисадник. Казалось, цветы распушились сильнее, листва приобрела глубокий оттенок изумруда, а небо, чистейшее и голубое, никогда ещё не было таким настоящим. Не успела девочка надышаться свободой, как у калитки появилась бледно-синяя Люда Новосёлова. Лида поддерживала её согнутую фигуру и молила глазами войти.
От неожиданности Маша поднялась.
— Привет, к тебе можно? — спросила Козичева издалека.
— Если вы люди, конечно… — ответила девочка. И хотя сегодня утром она выметала чёрный пепел из комнаты, слова стратилата, что он не один, пустили в ней корни.
— Уже люди… — тихо сказала комсорг.
Калитка обиженно скрипнула, и гости не спеша вошли. Новосёлова не смогла подняться по ступеням и села в самом низу. Её мелко потрясывало, и она обнимала себя за плечи, чтобы скрыть неприятную дрожь.
— Прости меня… — просипела комсорг. — Делать то, что ты не хочешь, очень сложно.
— Я…
— Подожди, иначе собьюсь с мысли, — попросила Люда, всё ещё не в силах встретиться с одноклассницей глазами. — Теперь я понимаю, что такое, когда тебя принуждают. И вроде бы цель кажется благородной и важной, но внутри всё обрывается… Всё так запутанно и сложно, но, оказалось, воля — важная часть нас.
— Не надо… — попросила Маша. Ей стало невыносимо жаль бывшую пиявицу.
— Нет, послушай… Важная потому, что мы всегда хотим поступать так, как считаем правильным, а когда этого не происходит — ужасно страдаем… Ну и много чего ещё… Я не понимала тогда, до стратилата, что у каждого своя правда и эта правда не всегда зло. В отличие от той, которая была у меня, когда я пила кровь… Надеюсь, более или менее объяснила… Я готовилась… Поэтому, прости, что всячески стыдила тебя и приставала из-за того, из-за чего не нужно… Я была неправа…
— Но и одному трудно, — грустно ответила девочка. — Идти поперёк всех очень тяжело… Да и не всегда правильно.
Люда повернулась к Маше с робкой надеждой.
— Я тоже многое поняла. Особенно за вчерашнюю ночь… Действительно, сила — это когда мы все вместе, всё это правильно и верно, в этом есть смысл. Было так страшно, когда я осталась один на один со стратилатом… Мне помогло только чудо. Поэтому и ты меня прости. Понимаю, что была сущей занозой и местами вела себя вызывающе. Но… я привыкла к другому, не подходит мне ваша жизнь. Не моё это. Но это не значит, что я обязательно плохая!
— Нет, конечно, не плохая, — печально, но совершенно согласно покачала головой Люда.
— А ещё я думала про Тоню… Раньше может быть и нужна была простая физическая сила и всех заставляли её использовать. Да никто ничего особо и не умел. Я про колхоз и все эти работы сельскохозяйственные… Но ведь страна развивается, теперь ей нужно не только это, но и знания. А какие будут знания, если все, даже самые умные ребята, останутся в колхозе?
— Да, понимаю, — кивнула комсорг.
— Пусть даже год. Но ведь этот год, считай, для них потерян.
— Но можно пойти учиться потом…
— Жизнь не такая уж длинная, как оказалось, — вздохнула Маша, и Люда виновато потупилась. — Да, можно и потом, но это труднее. Мама всегда говорила, что учиться нужно, пока молодой, потом и не захочется, и мозги уже не так работают… Да и какая польза для Тони от того, что она год пробудет в колхозе? И колхоз не особенно выиграет. Думаешь, она станет хорошим работником?
— Нет, не станет, — нехотя признала Люда.
— Нельзя насильно заставлять делать то, что не хочешь. А потом ещё и наказывать за то, что ты отказался. Сплошная повинность, как будто не жизнь, а тюрьма. У любого же всё лучше получается, когда с желанием. Да и вообще…
Девочка немного помолчала, посмотрела на черноглазую Лиду с явными цыганскими корнями, а затем на Люду, у которой не было ни капли крови другого народа, кроме русского.
— Вообще, я думаю, — всё-таки решилась договорить Маша, — вернее, мне кажется, что если все будут принимать других такими, какие они есть, и позволять использовать свои сильные стороны, а не сгребать метлой в одну кучу, вот тогда и будет настоящее правильное общество.
