– Пусть даже год. Но ведь этот год, считай, для них потерян.
– Но можно пойти учиться потом...
– Жизнь не такая уж длинная, как оказалось, – вздохнула Маша, и Люда виновато потупилась. – Да, можно и потом, но это труднее. Мама всегда говорила, что учиться нужно, пока молодой, потом и не захочется, и мозги уже не так работают... Да и какая польза для Тони от того, что она год пробудет в колхозе? И колхоз не особенно выиграет. Думаешь, она станет хорошим работником?
– Нет, не станет, – нехотя признала Люда.
– Нельзя насильно заставлять делать то, что не хочешь. А потом ещё и наказывать за то, что ты отказался. Сплошная повинность, как будто не жизнь, а тюрьма. У любого же всё лучше получается, когда с желанием. Да и вообще...
Девочка немного помолчала, посмотрела на черноглазую Лиду с явными цыганскими корнями, а затем на Люду, у которой не было ни капли крови другого народа, кроме русского.
– Вообще, я думаю, – всё-таки решилась договорить Маша, – вернее, мне кажется, что если все будут принимать других такими, какие они есть, и позволять использовать свои сильные стороны, а не сгребать метлой в одну кучу, вот тогда и будет настоящее правильное общество.
Люда горячо закивала, неожиданно для себя соглашаясь с выводом Маши, а затем спросила:
– Значит, мир?
– Конечно, мир!
Они немного посидели в безмолвии и послушали, как расчирикались на штакетниках воробьи. Соседская чёрно-белая кошка, не мигая, смотрела на них из-под кустов, и только кончик тонкого хвоста мелко отбивал по земле.
– А ко мне папка приехал, – поделилась радостью Маша. – Завтра мы уезжаем в Москву.
В глазах Люды пронеслось былое возмущение, – а как же колхозная свёкла?! – но быстро погасло. Она печально улыбнулась и сказала:
– Тогда хорошего тебе пути. Будешь писать нам письма?
– Если вы хотите... – растеряно посмотрела девочка на Лиду.
– Да конечно хотим! С кем ещё можно поговорить про ту мерзкую тварь! – Козичеву передёрнуло от воспоминания о ночи в шалаше.
– Она такая же жертва, как и мы все. К тому же теперь она умирает... – заступилась Маша.
– Надо её навестить, – предложила комсорг.
– У тебя сил-то хватит? – с сомнением прищурилась Лида.
– Не знаю... Рвало всю ночь, а сейчас такое чувство, что я пустая, как банка.
– А ты знаешь, каково пустой банке?
– Я понимаю тебя, – поддержала Люду Маша, и та благодарно улыбнулась. – Сегодня похороны Матрёны Петровны, и я хотела бы сходить... Может, ты пока передохнёшь, а к Галине Александровне вечером заглянем?
– Или завтра? – вставила и своё слово Лида, а затем печально отозвала предложение: – А, я забыла, что ты уезжаешь...
– На самом деле... – замялась Маша. – Я так подумала... Наверное, ничего страшного, если я задержусь до конца лагеря и помогу колхозникам? Думаю, папа не будет против...
– Правда?! – Глаза комсорга ожили впервые за сегодняшний день.
– В конце концов, когда ещё у меня будет такое приключение?
– Это полоть свёклу-то – приключение? – грубовато усмехнулась Лида.
– Для городской фифы ещё какое! – немедленно ответила Иванова.
Девочки засмеялись, и впервые за долгое время Маша ощутила лечебное единение дружбы, от какого сторонилась целых полгода. Конечно, боль от потери мамы ещё не прошла, но притупилась, забралась немного глубже, в те архивные отделы памяти, из которых её легко можно было достать, но которая всё-таки лежала там.
Одноклассницы ушли и договорились, что после того, как Люде станет лучше, они обязательно навестят Галину Александровну, возможно, смогут ей в чём-то помочь. Маша смотрела, как неудачно прыгнула за воробьём кошка и тот мгновенно вспорхнул вверх, уводя за собой всю ораву крикливых собратьев. Надо же, как бывает... Иногда какие-то несколько дней переворачивают всю жизнь и заставляют посмотреть на мир иначе. И люди кажутся уже не теми, кем были раньше, да и сами мы бесповоротно изменились, а события, которые недавно являлись одними, предстают совсем в другом свете. Маша очнулась от размышлений и удивилась собственным мыслям. Нет, не быть ей хорошим колхозником! Из дома доносился возмущённый голос отца, который пытался переломить тупую непреклонность бабушки, и девочка решила – хватит. Она поднялась по ступеням и направилась в прохладные комнаты, чтобы попытаться помирить двух последних родных ей людей.
Послесловие
Галина Александровна скончалась через три месяца после смерти стратилата. 24 июня в новолуние он собирался её выпить, но не успел.
Расследование об исчезновении Константина Петровича зашло в тупик.
Парторг Василий Иванович бросил пить. Нового председателя встречал как родного сына.
Механизатор Женя Самойлов развёлся с женой, забрал детей и переехал в соседнюю деревню.
Маша Иванова вернулась с отцом в Москву через месяц. Как только они добрались, девочка написала Люде и Лиде. Их переписка длилась всю жизнь.
Аграфена Степановна осталась в Аничкино. Павел с Машей иногда её навещали и часто звонили.
