Несколько следующих лет он помнил хуже. Их привезли в посёлок, выстроенный на гигантской кожаной простыне - то был тренировочный лагерь ибхалов, который они перевозили с места на место, нигде не задерживаясь дольше, чем на пару недель. Каждый день проходил в сражениях, всегда - на боевом оружии, всегда лилась кровь, и вечером те, кто держался на ногах, отмывали её от скользкого кожаного настила, по которому вытанцовывали пляску войны. Ничего не осталось, кроме войны и молитв Аваррат - хотя бой зачастую и был молитвой, боевые кличи сращивались с воззваниями к богине, как корни дерева сращиваются с землёй, которая их питает. "Служи войне, молись Аваррат - молись войне, служи Аваррат" - вот и всё, что они знали, всё, во что они верили. Они не дружили между собой, потому что убивали друг друга уже в самые первые дни, не успев понять, что с ними случилось и на что теперь станет похожа их жизнь. И после ничего не менялось: сегодня ты перевяжешь товарищу раны, потому что стоял к нему ближе всех, когда он упал; завтра он перевяжет твои; послезавтра вас поставят в пару и вы будете биться насмерть, потому что каждый бой ибхала - это всегда бой насмерть, не бывает других сражений. Они впитывали это с молоком матери: война была их матерью, и кровь была их молоком. Само слово "иб-хал" именно это и означает - "сын войны". Алем иб-Хал - так теперь его звали.
А ещё это слово созвучно с древним словом "игхалл" - что значит "лев". К охоте на львов их допускали, когда им исполнялось восемь, при условии, что они не покрыли себя позором и не трусили перед диким зверем. Трусили многие - зубы и когти казались страшнее мечей, потому что их движений невозможно предугадать, и нельзя обезоружить противника, и уйти от удара тоже нельзя. К тринадцати годам юный ибхал убивал десяток львов. Львиные хвосты он крепил к своему кушаку, образуя на нём бахрому. "Десятихвостый" мог претендовать на звание шим-ибхала - старшего ибхала, из них потом избирались шимраны, командиры полков. Для этого требовалось убить сто врагов - сто мужчин, следом за десятью львами, и сделать это прежде, чем тебе минёт шестнадцатая весна. Тогда ты получал право снять кушак с бахромой, выбрать из неё один-единственный хвост и прикрепить его к острию своего шлема. Так ты показывал миру, что ты больше не убийца львов, но сам - лев. И горе тому, кто решит, что льва можно обезоружить, что льва можно лишить когтей и клыков.
Алем убил десять львов, но с людьми у него не заладилось. Он делал насечки на ножнах своего ятагана - в день посвящения в шим-ибхалы у него заберут старый, с потёртой рукоятью ятаган в истрёпанных ножнах, и подарят новый, оружие льва. Он считал насечки, но их всегда было слишком мало. Накануне своего шестнадцатилетия Алем пересчитал их снова, ещё раз, так, словно одним лишь взглядом мог высечь те сорок три, которых недоставало. За все эти годы он убил всего пятьдесят семь человек. И помнил их всех. Он помнил каждого.
Он был очень, очень плохим ибхалом.
Поэтому львиный шлем шим-ибхала он не получил, как и новенький ятаган и бурнус в придачу. Зато всё это получил Далибек, мальчик из одной с ним деревни, с которым они прошли все эти годы бок о бок, след в след. Далибек не любил его, и Алем отвечал ему тем же. Однажды, когда Далибеку выпало накладывать Алему повязку, он нарочно наложил её немного пониже раны, так что кровотечение, вместо того, чтобы утихнуть, только усилилось. Алем отомстил ему, не дав во время тренировочного боя возможности поднять оружие, когда Далибек нечаянно выронил его, споткнувшись о камень. Их жизнь состояла из попыток усложнить её друг другу - это была единственная игра, которую знали юные ибхалы, и многим из них она скрашивала одинаковые, залитые кровью дни. Некоторые мальчики, без конца шпынявшие друг дружку, со временем становились друзьями. Но только не Далибек и Алем. Если бы ибхалы могли быть врагами, то можно было бы сказать, что они враги.
И вот теперь Далибек едет верхом по кожаному плацу, и львиный хвост с вычерненной, смазанной маслом кисточкой горделиво колышется у его плеча. Теперь он шим-ибхал, старший. И Алему придётся его слушаться. Далибек тоже об этом думал, потому и скалился, поймав его взгляд, пока Алем стоял поодаль среди таких же, как он, неудачников. Они недостаточно жалки, чтобы заслужить смерть, но и великими воинами не станут. Отныне их удел - готовить снедь, прислуживать старшим, ходить за лошадьми, дубить шкуры, убирать трупы новых ибхалов, которых продолжают привозить из набегов год за годом. В набеги ходят только шим-ибхалы. Только лучшим дозволено нести на конце копья славу Аваррат.
Алем никогда никому не признался бы в этом, но он был счастлив. Не хотел он нести на копье славу Аваррат, и убивать никого не хотел. И радовался, что теперь ему это почти не приходилось делать. Он стал конюшим, и за лошадьми ходил куда как лучше, чем убивал. Поэтому ещё через восемь месяцев его взяли в большой поход. Большой поход во славу Шардун-паши, владыки Ильбиана.
