Город вскоре утомил его - и шумом, и толчеей, но больше всего бессмысленностью всей этой суеты. Денег у него не было, ибхалам не полагалось денег, так что Алем прошёл мимо гостиных дворов, у которых надрывались зазывалы, и мимо борделей, из окон которых свешивались голые до пояса, визжащие женщины с ярко раскрашенными лицами. Если ему что и понравилось в Ильбиане, так это корабли - такие величавые и спокойные, покачивающиеся на неподвижных водах бухты. Такими должны быть люди, вот с кого следует брать пример. Стоило Алему подумать об этом, как кто-то пнул его локтем в бок, наступил на ногу да напоследок ещё и обругал. Алем не носил львиный хвост на шлеме, и здесь, за пределами полка, люди не видели в нём ибхала.
Он вернулся в казармы, с аппетитом поел похлебки из отрубей со свиным жиром и, завернувшись в овчину, уснул, смутно слыша сквозь сон возбуждённые голоса своих братьев, обсуждавших прошедший день и большой город. Судя по всему, Ильбиан впечатлил всех, кроме Алема.
Наутро они выступили. И хотя встали с рассветом, ждать у ворот пришлось до полудня - караван принца Тагира не спешил покидать стены гостеприимного Ильбиана. Солнце уже миновало зенит, когда в воротах наконец показались его верблюды. Они двигались не спеша, степенно, волоча на горбах дары Шардуна-паши: сорок бочек с вином, сорок - с розовым маслом, тридцать тюков шелка, тридцать рулонов шерсти, ящики с кухонной утварью из чистого серебра, и Аваррат ведает что ещё - много, много даров. Шардун-паша явно стремился задобрить своего друга Сулейна-пашу, владыку далёкой Маладжики. Алем накануне слышал сквозь сон, как его братья говорили что-то об этом княжестве, но он не вслушивался, а сейчас ему стало любопытно. Шардун-паша, похоже, побаивается Селима-пашу, или хочет заставить того так думать. А возможно, Шардуну-паше что-то от Селима надо? Впрочем, какое до этого дела простому рабу-ибхалу.
Когда караван, насчитывавший пять верблюдов, двадцать мулов и дюжину коней, вытек из ворот и углубился в пустыню, Алем понял, что ибхалы, которые и сами по себе были подарком, приставлены в каравану в качестве охраны. Из дюжины коней трое были великолепные чистокровные охринцы: вороной, чалый и пегий со звездой во лбу. Их Шардун-паша тоже отправил в дар, и смотреть за ними на время пути приставили Алема. Кони оказались нервные, необъезженные, они никогда не бывали в бою, и звяканье множества ятаганов вокруг их пугало. Вечером на стоянке, когда настало время их поить и чистить, Алем огляделся, не наблюдает ли кто за ним, и снял свой ятаган. Пегий конь сразу же успокоился, и даже позволил похлопать себя по холке, а следом, почуяв перемену в его настроении, притихли и двое других. Алем с ними быстро поладил. Ему нравились лошади, а он нравился им.
Лагерь, образованный во время привала, напомнил Алему город. Принц Тагир вёз с собой свиту и множество слуг, и всё это были такие же наглые, крикливые, вечно суетящиеся люди, на которых Алем вдоволь насмотрелся в Ильбиане. Они разбили шатры, самый роскошный из которых, из чистого шёлка с золотыми шнурами, отвели, разумеется, принцу. Самого принца Тагира Алем видел лишь издали и плохо разглядел - заметил только курчавые чёрные волосы, спадавшие волной, слишком длинные для воина, и ещё размашистую поступь, во время которой принц слишком сильно махал руками. Это не произвело на Алема приятного впечатления - но кто сказал, что новый хозяин должен непременно нравиться ему? Дело Алема - служить войне и молиться Аваррат. Этим он и занялся, удивляясь про себя, как получается у этих крикливых и суетливых людей править миром.
В шёлковом шатре пировали до глубокой ночи. Крики, пение, пьяный смех не стихали, далеко разносясь по округе во тьме, сгущавшейся за границами лагеря. Алем стоял на посту у загона с охринцами, кутаясь в свой старый шерстяной бурнус и глядя, как порывы ночного ветра гоняют перекати-поле. Огни факелов, обозначавших границу лагеря, трепетали на ветру, кидали отблески на неподвижные лица караульных. Те ибхалы, чья очередь ещё не пришла, спали вполвалку на голой земле - так, как привыкли спать. Шимран Гийяз-бей оказался в числе приглашённых на кутёж, устроенный принцем Тагиром, и Алем гадал, нравится ли ему то, в чём он вынужден принимать участие. Вот Далибеку наверняка бы понравилось. Но он пока только шим-ибхал, и единственное его отличие от Алема в эту ночь - в том, что он караулит кухонную утварь, а не коней.
Мало-помалу шум пира затих. Алем разглядывал звёздное небо, слушал сонное похрапывание лошадей. Звук шагов, раздавшийся позади, его ухо выхватило из ночных шорохов без малейшего труда. Человек шёл крадучись, а значит - замыслил недоброе. Алем обвил ладонью рукоять ятагана, легко, без напряжения развернулся, наполовину вытягивая из ножен клинок. Он не успел увидеть лица человека - только его согнувшуюся фигуру и руку, метнувшуюся вперёд. Алем отшатнулся, следуя за инстинктом, и если бы в руке нападавшего оказался кинжал, Алем был бы спасен. Но это был не кинжал.
Это был перец.
