Если бы небо обрушилось на Моори, ему было бы не так тяжело. Что-то враз оборвалось у него внутри, и тупая боль разлилась у него в груди, комком поднявшись к горлу и мглой застлав глаза. Он сразу сник, стал словно вдвое меньше ростом. Жизнь утратила для него свою прелесть, и только одна мысль билась у него в мозгу: Лио умер, и теперь больше ничто не имеет значения. Опустив глаза в землю, он обреченно повернулся и поплелся назад.
— Господин Моори, — подошел к нему один из офицеров его отряда, — может, схватить этих? — он показал на Фаэслер и Дервиалиса, маячивших на валу.
— Теперь это не имеет значения, — прошептал Моори, вытирая набежавшую слезу. — Лио умер, а все остальное не имеет смысла.
— Куда мы отправимся теперь? — спросил его тот же офицер.
— Все равно, куда, — ответил Моори.
— Может, в Фан-Суор?
— Пусть будет в Фан-Суор. Какая теперь разница?
И отряд повез Моори в Фан-Суор. Его буквально приходилось вести, потому что он натыкался на стены, ничего не видя перед собой от застилавших глаза слез.
— Я не должен был отпускать тебя одного, Лио, — только и твердил он.
В Фан-Суор известие о смерти Аскера было встречено гробовым молчанием. Солдаты считали его героем. Среди них было немало тех, что участвовали во взятии этой крепости, и они помнили, чему были обязаны своей победой, — помнили, как исчезла с небосвода луна, заслоненная просьбой простого смертного, которого солдаты с тех пор перестали считать простым смертным.
— Он сотворил чудо, — сказали воины, — а это под силу лишь святому. Только святой мог рассчитывать, что великая богиня прислушается к его просьбе. Дервиалис убил Аскера, и с этой минуты он нам не главнокомандующий. Мы подчиняемся только Каленсору.
Латриэль, который был в Фан-Суор едва лишь пару дней, попробовал было на свою беду возразить:
— Господа, сила армии — в единоначалии. Опасайтесь раскола в ваших рядах, потому что это только на руку противнику.
— Господин Латриэль, — сказали ему вежливо и зло, — тот военачальник, который совершает такое преступление, недостоин распоряжаться чужими жизнями. Вы здесь новичок, и вам, вероятно, неизвестно, каким великим аврином был господин Аскер.
Латриэль счел за лучшее промолчать. Да, здесь он был новичком, но все же знал Аскера достаточно близко, и никогда ему в голову не приходили подобные мысли. Аскер казался ему блестящим придворным, ловким на всякие извороты и чутко реагировавшим на все происходящее, в первую очередь на настроение короля. А здесь его считали великим! Пусть о мертвых или хорошее, или вообще ничего, но зачем же так? Великими были воители древности, которые вставали во главе своих армий и вели войска, пробиваясь двуручными мечами сквозь несметные полчища врагов. Великими были маги древности, седовласые старцы, которые одним своим взглядом сравнивали горы с землей и воздвигали сушу там, где плескались морские волны. Великими были короли древности, правившие железной рукой, каравшие непокорных, награждавшие достойных и объединявшие под своей властью целые государства. А этот придворный попрыгунчик? Разве истинное величие состоит в том, чтобы разрезать дамские юбки, так что они обнажают все, что надо и не надо? Да разве великие снизошли бы до этого? Позор!
Аскер очнулся от удара о воду. В голове плясали зеленые искры; он не мог пошевельнуть ни рукой, ни ногой. Вода тотчас хлынула ему в рот и в нос, и он инстинктивно выдохнул и выплюнул ее, с ужасом осознав, что теперь он не сможет дышать. Мигом позже страшный удар потряс его тело: он налетел на одну из скал, во множестве разбросанных у подножия Пилора. По лязгу, хоть и приглушенному водой, он догадался, что окован цепями. Они не разбились при падении, но и уберегли его самого от верной смерти быть пронзенным несокрушимой скалой. Правда, ему от этого было не легче. Острая вершина подводной скалы отступила перед стальными цепями, но ледяная морская вода свободно проникала сквозь эту броню и давила на него всей своей толщей. Аскер понял, что задохнется. Он рванулся в отчаянном порыве вверх, но цепи неумолимо тянули его вниз, и он стал соскальзывать вдоль скалы на дно. Легкие начали болеть, в голове поднялся нестерпимый звон, мешавший думать, да к тому же во всем теле ощущалась предательская слабость — Аскер едва не терял сознание. Собрав всю свою волю в кулак, он заставил себя по крайней мере держать глаза открытыми. Он чувствовал, как последние нити, связывающие его с этим миром, обрываются одна за другой, и что с минуты на минуту он потеряет сознание, а тогда — верная смерть.
Аскер уже едва был способен думать. Он потерял ощущение времени, и ему стало казаться, что он вечно борется за жизнь и с самого рождения находился под водой, опутанный цепями. Обрывки мыслей лихорадочно вертелись в его изможденном мозгу, среди зеленых искр и пронзительного звона. Он вновь подумал о цепях — и обрывок мысли, даже не обрывок, а ощущение, сказало ему, что цепи должны быть чем-то закреплены.
«Замки!» — завопил бы он, если бы мог открыть рот.
