Собутыльник Шойва, казачий офицер из бурят, Ма-даев, в тот же вечер, как только Шойв вышел из-под ареста, предложил выпить по этому случаю. Выпили немало и вина и китайской водки. Вино сделало свое дело. Вскоре языки развязались. Мешая русские слова с монгольскими, Мадаев ругал Шойва:
— Трусливая собака! Ты забыл поговорку: лучше кость свою сломать, чем честь. Так опозориться! И перед кем? Перед солдатами! Так опозорить свое кочевье! Неужели ты не мог проучить эту чернь, не мог показать, как надо почитать своих командиров? До чего докатился! Подумаешь, событие — хватил по башке какого-то ишака! И за это на гауптвахту? Можно подумать, что это впервые с ними случилось.
— Пьян я был, потому так и вышло. Этот прохвост Васильев выслуживается перед солдатами, хочет казаться справедливым. В самом деле, что тут особенного? Ну разбил башку одному скоту. Ведь не подох же он! Раздули дело на весь гарнизон.
Обдав Шойва сивушным перегаром, Мадаев угрожающе произнес:
— Ну ладно! Уж я им покажу, как надо почитать своих командиров. Вот посмотришь.
И в конце последнего весеннего месяца все стали свидетелями нового издевательства.
Полк был на стрельбище. И Мадаев и Шойв находились тут.
И вот Мадаев ни с того ни с сего начал придираться к солдату пулеметного взвода Дашзэгнэ за якобы плохо вычищенную винтовку. Он заорал на него, а затем с размаха ударил его тупой стороной шашки. Острие шашки прорезало одежду и задело спину солдата. Солдат, застонав от боли, упал.
По рядам прошел гул. Послышались возгласы.
— Что же это такое, товарищи? Это ведь не ивовая лоза для рубки, ото ведь человек!
— Кто это сказал? Может быть, тоже жалобу подашь? А ну, выходи вперед! — скомандовал Мадаев, вкладывая шашку в ножны.
— Я подам!
— И я!
— И мы тоже! — сказали еще три солдата и во главе с Сухо шагнули вперед.
— Тэк-с! Это что же, бунт? Против офицеров? — произнес Шойв со злорадством.
— Никак нет! Мы не против офицеров, мы против произвола. Мы не можем больше терпеть такое бесчеловечное обращение.
— Значит, вы протестуете? Смотрите, какие важные персоны! Выступают в защиту, так сказать, прав человека… Командир десятка! А ну, немедленно отобрать у них оружие и отправить к начальнику гарнизона! Пусть всыплет им бандзой, чтобы впредь неповадно было бунтовать.
— Мы выступаем не против офицеров, а против издевательств, — стояли на своем солдаты.
— Молчать! — во всю глотку заорал Шойв и повернулся к командиру десятка.
— А ты, паршивый пес, поворачивайся попроворней!
Командир десятка отобрал у арестованных солдат оружие и приказал под конвоем увести их в казармы.
Кто-то из строя крикнул:
— Солдаты! Наших товарищей хотят наказать за правду, за то, что они выступили против произвола. Мы с ними заодно. Если хотят наказать их, пусть наказывают всех!
— Правильно! Первый и второй эскадрон, присоединяйтесь к нам! — зашумели солдаты.
— Если хотят наказать наших товарищей, пусть наказывают всех! — И бойцы, вскинув винтовки на плечи, побежали к казармам вслед за арестованными.
Офицеры испугались не на шутку. Придерживая сабли и подолы длинных шинелей, они пустились за солдатами.
— Стойте! Мы отпустим арестованных! Мы отменим наказание! — кричали они вслед солдатам.
Мадаеву и Шойву пришлось освободить Сухэ и его товарищей, более того, они дали обещание отменить наказание и впредь не допускать никаких издевательств.
— Мы погорячились немного, — заискивающим тоном уговаривали солдат напуганные офицеры. — Вы не думай те, что мы хотим вам зла, мы ведь хотим, чтобы из вас вышли хорошие бойцы. Ну хватит, давайте продолжать занятия.
Солдаты возвратились на стрельбище. Этот случай научил их многому. Они убедились в силе коллектива, они выстояли против офицерского произвола.
— Вот что значит в правом деле действовать дружно — все за одного, один за всех, — говорили они.
После этого случая офицеры перестали придираться к солдатам, побои почти прекратились.
Но в конце лета произошло событие, переполнившее чашу солдатского терпения. На этот раз солдаты дали такой отпор, что не поздоровилось самому начальнику гарнизона.
Ближайший друг Дамдина, казначей министерства финансов Дагва, по договору поставлял мясо для хужир-буланского гарнизона. Мясо, как правило, было низкосортное, нередко с душком. Дагва закупал его у мясников по дешевке, а с казны брал как за кондиционное. Солдаты не раз жаловались на это, но командование отговаривалось тем, что в жару-де мясо портится быстро, и на жалобы солдат никакого внимания не обращало. Не раз Дагва вообще срывал доставку мяса и солдаты оставались без обеда. И вот однажды в часть доставили совершенно протухшую говядину. Дежурный не принял ее, и солдаты опять два дня вынуждены были довольствоваться чаем, заправленным мукой и салом.
На третий день в часть доставили мясо на двух подводах. Дежурил в этот день Сухэ.
