Несколько дней спустя Ширчин рассказал Джамбе о Цэрэн. Джамба по-прежнему побаивался своей сварливой супруги, ничего без нее не решал, поэтому он не замедлил сообщить ей о намерении Ширчина жениться. Пошли расспросы: кто такая, каков у нее характер, работящая ли она девушка. Джантай спрашивала неспроста: "Дума с каждым годом стареет. Она уже сейчас с трудом пасет овец, а скоро и совсем, того гляди, сляжет", — думала она. Узнав у Ширчина все, что ей было нужно, Джантай пришла в выводу, что молодая, работящая и покорная сноха сейчас им как нельзя кстати.
Джамба поспешил к ламе-астрологу, чтобы тот указал благоприятный день для свадьбы. Свадебного пира не было, не было и обряда ввода невесты, просто лама прочитал молитву, невеста поклонилась свекру, свекрови и очагу, тем и ограничились.
Джамба и Джантай искренно гордились тем, что их сын носит знак чиновника третьего ранга: если ему придется служить, может надеть и вытканный золотом знак. Джан-тай дала Цэрэн всего лишь одну лошадь, не посмотрела на то, что девушка батрачила у них долгие годы. Они отдали сыну и невестке небольшую старенькую юрту и… Насчет остального Джамба подозрительно долго спорил с женой и в конце концов пообещал выделить Ширчину овечью отару в двадцать семь голов. Скрепя сердце Джантай пообещала дать ему корову с телком. Действительно, на следующее утро, перед тем как выгнать овец на пастбище, Джантай еще в загоне показала сыну и невестке подаренных им овец и корову. Корова оказались старая — потомства от нее не жди, теленку не было еще и года, а овец и коз они отобрали самых тощих. Цэрэн от обиды даже вспыхнула, а Ширчин готов был провалиться сквозь землю. Джантай же как ни в чем не бывало заявила:
— Умеючи можно и от одной овцы вырастить большое стадо. Если не станете лениться, и ваше стадо будет с каждым годом расти.
— Вашими бы устами да мёд пить, — поддела Цэрэн свекровь и молча погнала овец на пастбище. Как только они немного отошли от дома, она расплакалась. Ширчин не знал, как успокоить жену. Он сгорал от стыда за мачеху. "Получила даровую батрачку, а выделила дохлятину вместо скота", — думал он. От такого скота до следующего года приплода не получишь. Угнетало Ширчина и другое: сколько лет батрачила Цэрэн у дзанги, а вышла замуж — снова в батрачки попала, только в другую семью. И чтобы как-то утешить Цэрэн, Ширчин сказал:
— Не плачь, Цэрэн. Недаром говорят: дареному коню в зубы не смотрят. Мы с тобой так будем ухаживать за своим скотом, что он скоро не уступит любому. А я еще займусь охотой, вместо мяса будем есть дичь, и наше стадо вырастет быстро. И родной брат поможет, у него много овец. Завтра же поеду к нему и получу свою долю из хозяйства. Вот и заживем на славу!
На другой день Ширчин облачился в синий шелковый дэл, полученный при демобилизации, надел шапку с джинсом, прицепил маузер и, вскочив на подаренного женой дзанги коня, поскакал к брату.
Брат принял Ширчина холодно. Годы разлуки не изменили ни его чувств, ни привычек. Он по-прежнему пьянст-вовал и успел заметно состариться. Мать тоже не обрадовалась появлению сына.
А когда Ширчин объявил о цели своего приезда, брат зло посмотрел на него и наотрез отказался выделить ему даже козленка.
— Прошлой зимой отец пас овец, попал в пургу и замерз прямо на пастбище. На чтение молитв пришлось сильно потратиться. А теперь у нас не хватает рабочих рук, и я хочу жениться. Переезжай к нам с женой, помогли бы мне и матери, не все ли вам равно — пасти двадцать овец или шестьсот?
— И верно, сынок. Ты все-таки свой человек. А за батраком смотри да смотри. Нанимать чужого человека — дело канительное. Да и не будет чужой человек так заботиться о скоте, — уговаривала Ширчина мать.
Ширчин понял: и брат и мать видят в нем дарового батрака, никаких родственных чувств у них нет. Боль обиды уколола сердце, и он решил, что отныне никогда не переступит порога этой юрты. Сухо попрощался Ширчин с родными и уехал.
На обратном пути ему повстречалось стадо джейранов. В юноше заговорил охотник. Метким выстрелом он свалил вожака. Приторочив убитого джейрана к седлу, Ширчин довольный вернулся домой.
Наступила пора бить шерсть и валять войлок. Ширчин был мастер на эти дела. Он пошел работать по айлам. К осени он заработал столько войлока, что его хватило заново перекрыть всю юрту.
Но чем бы ни занимался Ширчин, его не покидали мысли об армии. Он с гордостью носил на шапке шарик-джинс, заслуженный им ратным трудом.
На празднике по случаю освящения обо подвыпивший Лузан подозвал Ширчина и, поднеся ему стопку водки, усмехнулся:
