— Заживет… Фу-у… — облегченно вздохнул Семен. — У меня мигом все зарастает. Медведь меня единожды обнял — в несколько дней затянуло. Кровь густая, как кедровая смола, таежная кровь…
Доктор медленно огляделся по сторонам: возвращался к неизбежной страшной действительности.
— Да… заживет, — машинально повторил он, а затуманившийся взгляд говорил другое, невысказанное: «А много ли тебе, голубчик, жить осталось?»
Семен прочитал этот вопрос в глазах врача и содрогнулся от нахлынувшего ужаса. Лихорадочная потребность бороться, действовать, драться за свою молодую, такую, казалось, неистощимую жизнь охватила его. Он рванулся, встал на ноги… Заметил железные решетки на маленьких окошках. Нет, не уйдешь. Никуда не уйдешь из мрачной, холодной темницы…
Залязгал запор. Загремели тяжелые шаги караульных. Послышалась ругань.
Семен похолодел — он узнал знакомый голос. Суетливо вбежал в вагон юный офицерик. Мрачная, громоздкая фигура гиганта вахмистра последовала за ним.
Низкорослый, как школьник, офицерик казался воткнутым в широкие голенища японских бурок. Широченные малиновые офицерские галифе с желтыми лампасами, офицерский с иголочки полушубок, щегольская, лихо сдвинутая на затылок кубанка — все на нем было новое, широкое, совсем не по плечу.
Два конвоира с винтовками в руках замерли у входа.
Офицер встал посреди вагона, крикнул сорванным мальчишеским дискантом:
— Крестник! Я приведу тебя в православную веру.
Человек, прикрытый грязными отрепьями, натужно и горестно простонал, пытался встать, но не смог. Тогда он повернулся на живот и встал на четвереньки, но слабые руки подломились, и человек упал на них лицом.
— Встать как полагается! — гаркнул офицер, широко расставив тонкие ноги в новых бурках.
Человек с неимоверным усилием поднялся и вышел, шатаясь, из клетки.
Семен охнул. Юнец. Мальчонка лет шестнадцати!
Стройные, длинные ноги юноши, недавно еще мускулистые и выносливые, с трудом держали полуголое тело в отрепьях, избитое до черноты.
Семену послышалось — вахмистр слегка вскрикнул. Он стоял у стены, молчаливый, трезвый, и смотрел на пожилого врача с оливковым, побледневшим лицом. А тот с гадливостью и презрением отвернулся от вахмистра.
— Убери глаза! Не смотри! — с провизгом кричал офицер юнцу.
На избитом лице юноши с опухшими, запекшимися кровью губами жили только глаза человека, заживо распятого на кресте. Гордая, непоколебимая, сверхчеловеческая сила была в прямом и просветленном взоре юноши. Трясясь, как в падучей, офицер продолжал кричать:
— Не смотреть! Не сметь смотреть! Я совсем не сплю: все ты смотришь и смотришь…
— Боишься? Бойся, бойся, плюгавая мразь… — с трудом, но ровно, с сознанием правоты сказал юноша. — Попомни навсегда одно: не спрячешься ты от меня. Никуда и никогда не уйдешь. И от мертвого не уйдешь. Вырядился в новую сбрую? Малиновые штаны надел? С кого их содрал, черный ворон? Старые-то кровью пропахли — невтерпеж? Чего ты трясешься, трясучка? Я сильнее тебя, гнида! Вернись ко мне выбитая тобой сила, я тебя щелчком сбил бы, слизняк!
Взбешенный вахмистр оторвался от стены, шагнул вперед и наотмашь ударил юношу. Тот упал.
— Юрий! Катюга! Убийца! — бросился на вахмистра врач.
Неуловимым движением длинной, как у гориллы, руки вахмистр отбросил его от себя и выругался.
Конвульсия передернула застывшее лицо вахмистра, и то ли с презрением, то ли с жалостью он сказал офицеру:
— Эх вы, кадетик! Да вам простительно: только что со школьной скамьи. Дошли до предела накала? Ничего, пройдет. По себе знаю — пройдет. Дальше не будет ни страха, ни стыда, ни жалости, ни пощады. Пройдет, все пройдет…
Прозвучал голос юноши, лежавшего на полу:
— Нет, не пройдет. У него это никогда не пройдет, — медленно, задыхаясь, говорил он. — Ему никуда от меня не уйти…
Офицер закружился, как внезапно ослепший щенок, потом вне себя распахнул двери вагона и выскочил в холод, буран.
— А ну, выходите и вы, — приказал вахмистр конвоирам. — Ждите там меня, сейчас выйду.
Он проверил, плотно ли прикрыта дверь, затем быстро шагнул к врачу.
— Кеша! — шепотом сказал он. — Иннокентий! Ты давно здесь?
— Несколько дней, — брезгливо отвечал Иннокентий.
— Почему ты не ушел? Я ведь предупреждал, что за тобой следят.
— Не успел. Думал уйти в деревню, но схватили.
— Били? Почему это прошло мимо меня? Неужели они знают, что мы родственники? — жарко шептал вахмистр.
— Были родственниками, гнус! — тоже шепотом, жестко кинул врач. На болезненном, оливковом лице его не осталось ни кровинки.
— Кеша! Сейчас не время спорить. Не время объяснять, как я дошел до жизни такой. Как, как вырвать тебя отсюда? Я уйду. Жди. Надо что-то спешно предпринять…
Вахмистр ушел.
Снаружи лязгнул затвор.
В вагоне стояла враждебная тишина.
С мучительным стоном юноша поднялся с пола и упал на скамью.
Врач подбежал к нему, осторожно, боясь причинить лишнюю боль, послушал сердце. Беспощадно исполосованное, исхудалое тело юноши билось и трепетало.
Доктор взял его на руки и озирался по сторонам, не зная, куда переложить со скользкого, грязного ложа.
