Она подняла голову. В ее больших глазах отразилось солнце, и они засияли.
— А, это ты, Ради? — увидев мальчика, она прикрыла обнаженную грудь.
— Один дедушка просил передать тебе этот хлеб.
— Мне? Весь каравай?.. Какой же это дедушка? — Юрданка не решалась взять в руки большой белый хлеб.
— Из деревни. Зять у него на фронте… Целую телегу хлеба в город вез.
— Господи, уж не из нашего ли он села. А вам, а остальным? На, возьми, — Юрданка отломила кусок хлеба.
Но Ради отказался. Хлеба принесли вдоволь, сегодня все будут сыты. Его отец и бай Янко еще не вернулись, но раз они задержались, значит, тоже придут не с пустыми руками.
Младенец заснул. Мать завернула его в теплую пеленку, стянула ручки и ножки повивальником и положила возле кучи одежды под навесом. Отрезала полкаравая ножом, висевшим у нее на поясе, и попросила Ради:
— Присмотри за ним. Я на минутку к Зойке сбегаю. Мигом обернусь.
Вернулись мужчины — каждый принес под мышкой полбуханки. В Турецком квартале создали комитет, который собирал хлеб у крестьян и раздавал его по полбуханки на человека, чтобы хватило всем. Такой комитет было создан и в Асеновой слободе. Только власти не шевелились. Богачи разъехались, поспешили вывезти свои семьи из опасного района.
Прибежала Юрданка — она тяжело дышала, платок сбился с головы, толстые русые косы метались по спине. Зайдя под навес, она положила выстиранные пеленки, взяла ребенка и подсела к обедающим.
— Задержалась я. Прошу прощения.
— Зойка-то дома? — бабушка Зефира бросила на нее сердитый взгляд.
— Дома, — Юрданка повернулась к ней и стала рассказывать новости: убитых хоронили без попа. Земля на кладбище растрескалась. Местами она так вздыбилась, что попа́дали кресты и памятники. Труп Смила два дня пролежал в садике у бани. Вчера Зойка с Камбуром положили его в сколоченный ими гроб, навьючили гроб на осла и отвезли на кладбище… Из мужской гимназии военные начали выносить убитых, их хоронят в общей могиле.
Рассказ Юрданки, упоминание о Смиле Коротышке вызвали у многих слезы. Ребята примолкли. Кончив есть, они ушли в сад. Замолчали и мужчины. В наступившей тишине вновь глухо загудела земля. Как видно, землетрясение кончится не скоро, но тырновцы приметили, что гул стал ослабевать, толчки повторялись реже — через час-два. Это немного успокоило людей, и они старались приноровиться к их чередованию.
— Зойкина семья, — продолжала Юрданка, — еще в первую ночь вернулась домой. Разбитые окна закрыли мешками. Страшно, конечно. Да ведь беда-то может настичь человека и в поле. Вон один решил укрыться в древних развалинах, думал спастись там от землетрясения, а тут из-под земли горячий фонтан как ударит. Ошпарило всего…
За бай Янко пришел посыльный. Загорелась пекарня на Самоводском рынке. Люди испугались, как бы пламя не перекинулось в город, но, увидев пожарную команду, успокоились.
Хуже всего обстояло дело с продовольствием. По центральной железной дороге поезда шли только до Горна-Оряховицы. Глыбы скал перегородили железную дорогу в Устье, так что поездов со стороны Балканского хребта ждать не приходилось. Вокзал был разрушен. Неизвестно, не обвалились ли туннели под городом и под лесом, в каком состоянии железные мосты, Стамболов мост. Никто не решался ходить по ним.
Город был оторван от мира.
На Марином поле построили бараки под учреждения. Заработали почта, Народный и Земледельческий банки. Одно за другим открывали двери и другие учреждения, хотя в них сидело пока по два-три человека. В сквер перед домом городской управы вынесли столы, городской голова Станчо Крыстев стал издавать распоряжения. Были созданы команды, которые расчищали улицы, чинили водопровод, приводили в порядок пекарни. Сначала с опаской, а потом все смелее торговцы начали открывать лавки, люди собирали все, что уцелело после землетрясения, и продавали прямо на тротуарах. Крестьянки приносили корзины с овощами, котелки с кислым и свежим молоком. Жизнь в городе постепенно налаживалась.
На пятый день после землетрясения настал небывалый зной. Небо заволокло сизой пеленой. Дышать было нечем, жара стояла и на виноградниках, и в лесу. Высунув языки, собаки прятались в кустах и буйных зарослях полыни. Солнце стояло в зените, словно раскаленный шар, — оно не светило, а жгло. Потом вдруг над Зеленкой появились лохматые шапки черных туч, изредка угрожающе сверкали молнии. Огненный меч, пронзив горизонт, с оглушительным треском обрушился в Янтру. Потемнело. Тучи вступили в единоборство, загремели, затрещали, проливая на землю потоки воды, роняя крупные, с яйцо, градины. Налетел ураган. Разбушевавшись, он вихрем понесся по изрытым улицам, вдребезги разбивая уцелевшие окна, ломая ставни, вырывая с корнем деревья. В воздухе носились доски, жестянки, бумага, солома. Тырновцы бежали куда глаза глядят, в исступлении кричали: «Погибаем… Конец Тырнову!..» Это, пожалуй, было пострашнее землетрясения.
