Поужинав, Бабукчиев остался в беседке выкурить перед сном последнюю сигарету. Погасли лампы. Уснула слобода. А сон все не шел. Завтра утром Бабукчиев собирался с Ради на рынок. По пролегавшей через лес дороге заскрипели тузлукские подводы. Все уже запаслись впрок, только его подвал пуст. Ни муки, ни керосина, ни дров… Один бидон масла, который дал Величко, да десяток кур, которых кормили отрубями и травой. Начавшаяся война будет не такой, как прошлая, в ней участвуют великие державы. И кончится она не скоро. С кем будет воевать Болгария?… Почему не нашли общего языка хотя бы с сербами, они ведь тоже славяне? «Нейтралитет фалименто!» — вспомнил он слова инженера Мосутти. И Италия, говорит инженер, пойдет против немцев. Что-то будет?.. Бабукчиев поднялся. Постоял посередине двора. «Болгария!.. Дорогое отечество, дорогие мои дети!» — вздохнул он. Потом потихоньку вошел в комнату и лег.
На рассвете Никола Бабукчиев разбудил Ради. Они взяли две корзины и отправились на рынок. Марино поле, поляна перед казармами, главная улица у памятника Бачо Киро и Рыночная площадь были запружены крестьянскими повозками и телегами. Бабукчиев спешил купить все необходимое и поспеть на работу, Ради тоже нужно было в школу. Купив мяса, они подошли к повозкам, возле которых еще дымились костры. Наполнили маленькую корзину яйцами. Неделю назад крестьяне брали по пять стотинок за штуку, отдавали и пять штук за грош, а сейчас — уже только три. Бабукчиев остановился возле крестьян, торговавших мукой, растер муку пальцами, чтобы определить, много ли в ней отрубей. Он то и дело предостерегал Ради:
— Берегись собак. А эта лошадь кусается, осторожно!
Вытянув длинные шеи из ящиков, гоготали гуси, им вторили утки. Хлопали крыльями связанные за ноги куры. Мычал вол, ржали лошади, визжали поросята, хрипло блеяли овцы и ягнята. На Марином поле и окрестных улицах валялась солома, темнели свежие лепешки навоза.
— Осторожно! Смотри, не испачкайся, — предупредил сына Бабукчиев, направляясь к тузлукским подводам.
Тузлукские турки появлялись обычно на рынке поздней осенью, но, видно, они тоже испугались войны и сейчас навезли целые подводы всякого товара — спешили его продать, чтобы запастись солью, дегтем, гвоздями, ситцем. Они важно восседали рядом со своими буйволами — дюжие, светловолосые, в высоких чалмах. Потягивали свои трубочки, поглаживали свои бороды. Руки прятали в карманах светло-коричневых шаровар, а сами не сводили глаз с подвод. Бабукчиев подошел к подводе, груженной дровами. На дрова были водружены клетки с цыплятами, бидоны с патокой. Там же сидели турчанки в выцветших черных чадрах, в пестрых шароварах, в туфлях на босу ногу. Когда к подводе подходили покупатели-мужчины, женщины поворачивались к ним спиной.
Никола Бабукчиев знал турецкий язык. Он любил и умел торговаться с турками. Остановившись у подводы, он оглядел со всех сторон дрова. Заглянул, нет ли коротких поленьев, плотно ли они уложены и завел разговор:
— Сабааларосун, эфенди! Кач пара?[21]
Турок поднялся. Они ударили по рукам, а потом разошлись. Снова ударили, и, наконец, сторговались. Дрова понравились Бабукчиеву, и он согласился уступить турку один лев. Потом сговорились насчет цыплят. Отправляясь к дому, Бабукчиев заверил продавца, что дорога к ним не крутая. А Ради шепнул:
— Выгодно купили дрова. Сухие, не меньше полутора кубометров. За такую цену на складе и кубометра не купишь.
У Народного банка Бабукчиев поставил на подводу корзины с покупками, попросил сына присматривать за ними, а сам пошел на работу. Теперь дорогу показывал Ради. Немного погодя турок принялся ворчать, сердито посверкивать на паренька быстрыми глазами. Турчанки выглядывали из-под чадры, с любопытством глазея на наваленные перед мануфактурными магазинами тюки пестрого ситца и других тканей и что-то кричали своему мужу. Морды буйволов покрылись пеной. Ради казалось, что и они тоже начали свирепо на него поглядывать.
Навстречу сердитому турку вышла бабушка Зефира. Переругиваясь с ней, он начал скидывать дрова на двор. Но бабушка Зефира ничуть его не боялась, она знала, как надо управляться с такими людьми.
Наспех позавтракав, Ради побежал в школу.
Бабукчиевы кончали обедать, когда залаял Того. Какой-то рослый мужчина толкнул ногой калитку. Одной рукой он поддерживал мешок муки на плече, с другой свисала корзина. Повернувшись на стуле, Никола Бабукчиев посмотрел в окно.
— Цоньо! — воскликнул Бабукчиев, не веря глазам. — Дети, помогите гостю, — и сам пошел по коридору ему навстречу.
Муку отнесли в кладовку. Цоньо распаковал корзину, протянул Денке каравай, вареную курицу и кусок брынзы. «От бабушки Катины», — сказал он и сел за стол.
— Сам господь-бог тебя послал, сынок, — сказала бабушка Зефира, ставя перед ним тарелку.
— Ты уж прости нас, бачо Кольо, — начал Цоньо, — ничем не пособили тебе в беде… А ты так нам помог. Но, славу богу, хоть дом ваш уцелел и вы все живы-здоровы.
— Это самое главное, Цоньо…
