— Не дадут, — резко возразил Паница. — Фердинанд будет проводить политику, угодную немецкому капитализму. Снова обманут народ, посулив какой-нибудь город, земли на Струме или на Вардаре. Почитай газеты: те же самые люди, которые довели страну до позорного шестнадцатого июня[20], теперь льют крокодиловы слезы из-за того, что лишились выхода к Эгейскому морю и, бог знает, еще о чем. Мы, революционеры, освободим эти земли с помощью их населения: болгар, турок, валахов, греков. Путь один, Кольо: балканское единство! Без монархов, без гегемонии на Балканах, без империалистических интриг.
Коляска бай Величко остановилась перед кондитерской. Ради нечего было делать среди взрослых. Война, о которой говорили и в клубе, и Тодор Паница, омрачила его впечатления от прогулки с Тотьо. Ради вспомнил Балканскую войну — холеру, голод, беды, которые она принесла, и вечером спросил отца:
— Верно, что скоро начнется война, папа? Ты пойдешь на фронт?
— Видно, начнется. Хотя и не верится. Нам надо возвращаться в Тырново, пока не поздно.
— Ты говоришь, что Болгария может не воевать, а все думают, что будет всеобщая война. И в клубе так говорили…
— В клубе?
Ради смутился. Но война представлялась ему очень важным событием, и он признался отцу, что ходил в клуб тесных социалистов. Никола Бабукчиев не придал значения поступку сына.
Однако вскоре Ради убедился, что кое-кому не нравятся его посещения клуба. В воскресенье утром с дачи вернулся бай Величко с сыном и брат Богдан. Они шумно вылезли из коляски. Позвали пса, надели патронташи, перекинули через плечо охотничьи ружья и снова забрались в экипаж. С ними отправлялся и отец.
— Можно и мне с вами? — попросил Ради.
Отец было пододвинулся: на широком сиденье оставалось много места, но бай Величко пошевелил усами:
— А ты ступай в клуб к жаворонкам, послушай, как они поют… Ты знаешь, что твой сынок-то в жаворонки записался? — повернулся он к Николе Бабукчиеву и крикнул извозчику: — Трогай!
Ради так и остался стоять ух кромки дороги. Сжав губы, он проводил взглядом удалявшуюся коляску и направился в клуб.
Оба сослуживца Николы Бабукчиева были мобилизованы, рассыльный тоже получил повестку. В Народном банке только и говорили о мобилизации и о войне. С утра до вечера у окошек в банке толпились люди из городов и сел, они снимали со счетов деньги и покупали все подряд, что нужно и не нужно. Никто не верил, что правительство сохранит нейтралитет, на который так рассчитывал народ. Бабукчиев опаздывал к обеду, возвращался поздно вечером: приходилось расплачиваться за поездку в Варну. Но он был готов на все — лишь бы не было войны.
Пивные и кофейни были забиты до отказа. Газеты раскупались мгновенно. Их читали, перечитывали, но не верили им: правительство говорило одно, а делало другое. Тырновцев нелегко обмануть. Ночью через туннели города шли составы с пломбированными вагонами, набитыми немецким оружием. На мостах и у входов в туннели выставили караулы. Какой же это нейтралитет?! Люди прислушивались, присматривались — они все подмечали, обо всем догадывались. Кого обманут газеты… Власти всегда находят прихлебателей, готовых продать отца с матерью, поступиться честью и отечеством ради своих шкурных интересов. Вот почему тырновцы тревожились, судили-рядили так и сяк. Все были за справедливое решение судьбы болгарского народа.
— Ты слышал, бачо Кольо? И Япония объявила войну Германии, — сказал Мико.
Никола Бабукчиев сунул трость под мышку. Новость ему не понравилась. Раз Мико говорит — значит, правда. Телеграфисты все знали. Он пригласил Мико в пивную. Свободных стульев не было, и они вошли в маленький зал, где пили стоя. К ним присоединился сосед инженер Мосутти.
— И наш Италия не будет драться за Немецко, — сказал он. — Австрия хочет Адриатику. Германия хочет ваши Балканы, хочет дорогу в Азию… Италия не глупый.
— Вы, господин инженер, тоже скажете…
— Погляди сюда, — снял шляпу Мосутти, — волос не осталось. В голове ум есть, слушай старика, Мико! Германия — голодный волк, опасный… Налей, парень, еще три кружки пива.
— Когда я был в Варне, мой двоюродный брат Паница сказал мне, что мы ни за что не останемся в стороне. Царь заодно с немцами, — Бабукчиев отер пену с усов.
— Ого! — топнул ногой инженер. — Я не посмел сказать это. Вчера вечером к Пандели зашел один знакомый железнодорожник. «Идут, и идут, сказал он, немецкие эшелоны, везут войска в Турцию. Инженеры, сказал, проверяют всю балканскую линию. Конец, сказал, нам»…
— Нам нужен нейтралитет. Вооруженный, невооруженный — нейтралитет. В противном случае — нам крышка.
— Нейтралитет фалименто, сосед!
